Темные поля
Парень лежит на земле у ног Питера. Состояние тела не вызывает сомнений в том, что он мертв. Руки за головой, словно защищался. Она выгрызла его горло, грудь и даже часть живота. Разорванная глянцевая плоть кажется почти черной, органы обозначены более темными пятнами. Кишки вывалены наружу, словно расползающиеся из ямы угри.
Даже в прежние времена, после самых отвязных попоек, мало кто оставлял трупы в таком ужасном состоянии. Но кое в чем он должен себе признаться: увиденное шокирует его не настолько сильно, как должно бы. Он прекрасно знает: начав, Клара ни за что не смогла бы остановиться, и вина за случившееся лежит исключительно на них, так извративших ее природу. Но сам вид крови завораживает и действует на него как древнейшие из гипнотических техник.
Сладкая, сладкая кровь…
Он берет себя в руки и вспоминает, что должен сделать. Его задача – оттащить тело в машину, как велела Хелен. Точно, вот что нужно. Он встает на колени, подхватывает тело юноши под спину и пытается сдвинуть его с места. Ничего не выходит. Он слишком слаб. А пацан сложен как взрослый мужик. Причем весьма крупный мужик, качок и регбист.
Нет, один он не справится. Он бросает взгляд на Хелен. Она укутывает Клару в одеяло и крепко прижимает к себе. Руки Клары безвольно свисают по бокам. Надо перетащить тело, замести следы. Обещают дождь. Допустим, пойдет полноценный ливень, который смоет следы. А как насчет ДНК? В восьмидесятых об этом волноваться не приходилось. Вот Уилл бы точно нашел решение. Почему Хелен так на него взъелась? Что они не поделили?
Питер берет труп за лодыжки и тащит по земле. Слишком тяжело. Слишком медленно.
Он останавливается, чтобы отдышаться, и смотрит на свои руки, покрытые кровью. Он клялся Хелен, что не станет даже задумываться о том, о чем задумывается прямо сейчас. Кровь блестит, переливаясь черным и багровым. Где-то за лесополосой вдоль дороги мелькает свет. В их сторону медленно едет автомобиль – словно водитель что-то выслеживает.
– Питер! – кричит Хелен. – Сюда едут!
Она торопливо ведет Клару к машине и снова зовет его:
– Питер! Оставь тело!
Труп парня теперь лежит ближе к дороге, и потому его легко можно будет заметить в свете фар – вроде бы противотуманных. Питер отчаянно, изо всех сил дергает тело, игнорируя стреляющую боль в спине. Выхода нет. Счет идет даже не на минуты, а на секунды.
– Нет, – говорит он.
Питер снова рассматривает свои окровавленные руки, пока к нему не подбегает Хелен.
– Увози Клару. Я со всем разберусь. Я смогу.
– Нет, Питер…
– Домой. Быстро. Да бога ради, Хелен, уезжайте!
Она даже не кивает. Она молча садится в машину и трогается с места.
Глядя на приближающийся свет противотуманок, Питер облизывает руку, ощущая вкус, который не ощущал уже семнадцать лет. И происходит то, что должно произойти. Сила наполняет его тело, изгоняя все хвори и боли. Он буквально ощущает, как отчетливо восстанавливаются кости и зубы и он превращается в рафинированную версию самого себя. Невероятное облегчение, словно он снял неудобный костюм, который приходилось носить много лет.
Машина приближается.
Он запускает руку в разорванное горло юноши и слизывает сытную, вкусную кровь. Потом подхватывает тело, не замечая его веса, и стремительно взлетает над темным полем.
Быстрее, быстрее, быстрее.
Он старается сдержать свою радость, сосредоточиться на задаче. Он летит, управляя собой с помощью одних только мыслей.
Вот что делает вкус крови. Он до нуля сокращает разрыв между мыслью и действием. Мысль равна действию. Ни одна частица жизни не остается непрожитой, когда твое тело омывает ветер, когда внизу проносятся унылые деревни и поселки, превращающиеся на скорости в размазанные скопления огней, а сам ты мчишься над землей и Северным морем.
И сейчас он может насладиться этим чувством.
Он упивается переполняющей его жизнью, сосредоточенной в настоящем, без малейшего страха перед последствиями, перед прошлым и будущим. Для него сейчас не существует ничего, кроме свиста ветра в ушах и вкуса крови на языке.
В нескольких километрах от берега, над водой, не оскверненной темными тенями лодок, он отпускает труп и кружит над волнами, пока тот не скрывается в глубине. Потом снова облизывает руки. Он сосет пальцы и закрывает глаза от наслаждения.
Вот она, радость!
Вот она, жизнь!
На мгновение зависнув в воздухе, он подумывает, не продолжить ли путь. Можно долететь до Норвегии. В Бергене когда-то было большое вампирское сообщество – может, оно до сих пор существует. Или рвануть туда, где полиция не столь сурова. В ту же Голландию. Куда-то, где нет тайных арбалетных отрядов. Он мог бы перебраться в другое место, существовать самостоятельно, удовлетворяя любые свои прихоти. Свобода, одиночество – разве это не единственный подходящий ему способ жить нормально?
Он закрывает глаза и вспоминает лицо Клары – как она стояла у дороги, такая потерянная, беспомощная. Стояла в ожидании правды, которую он предпочел от нее скрыть. Во всяком случае, он увидел именно это.
Нет.
Даже глотнув крови, он все равно больше не тот человек, которым был в черной дыре своих двадцати лет. Он не такой, как его брат. И вряд ли станет таким.
По крайней мере, не сейчас.
Он взмывает в холодное небо над океаном, восхищенно окидывая взглядом серое стальное полотно, отражающее осколки Луны.
Нет, я приличный человек, говорит он сам себе и тащит свое туловище и тяжкое бремя совести обратно домой.
Хелен ведет машину и поглядывает на дочь, неподвижно застывшую на пассажирском сиденье.
Она уже не раз с ужасом представляла себе то, что случилось сегодня. Многократно истязала свое воображение подобными сценариями. Но когда все произошло по-настоящему, чувство реальности случившегося так и не пришло.
– Я хочу, чтобы ты понимала, что ты ни в чем не виновата, – говорит Хелен. Тот автомобиль с включенными «противотуманками» все еще отражается в зеркале заднего вида. – Понимаешь, Клара, это такое явление. Такой синдром. Он есть у всех нас, но… в латентном состоянии, уже много лет. Он у тебя с рождения. И у Роуэна. И мы с отцом, я и папа, – мы не хотели вам говорить. Мы решили, что если вы не будете знать, то… Мы думали, что воспитание сильнее природы…
Они проезжают мимо поля, где у догорающего костра все еще танцуют и веселятся люди. Хелен понимает, что не должна молчать, что должна сейчас говорить, объяснять, выстраивая мосты над молчанием, натягивая покрывала на правду. Но внутри у нее все обрывается.
– …и этот синдром, он такой… мощный. Как акула мощный. А акула всегда в глубине, какой бы тихой ни казалась вода на поверхности. Она на дне и в любой момент может…
В зеркале заднего вида гаснут противотуманные фары, и машина останавливается. Хелен становится чуть полегче при мысли, что никто за ними не едет.
– Дело в том, – продолжает она, обретая контроль над голосом, – что это тоже нормально. Это нормально, милая моя, мы тоже сильные, мы все сможем преодолеть и вернуться к обычной жизни, я тебе обещаю. Это…
Хелен смотрит на дочь: кровь на лице Клары подсыхает полосами вокруг носа, рта и подбородка.
Как камуфляж.
Сколько же крови она выпила?
От этой мысли Хелен становится невыносимо больно. Это боль человека, который долго и тщательно выстраивал что-то грандиозное, как кафедральный собор, точно при этом зная, что эта конструкция рано или поздно рухнет вместе со всеми, кто ему так дорог.
– Что я такое? – спрашивает Клара.
Это уже перебор. Хелен не представляет, что на это ответить, поэтому молча вытирает слезы. Наконец находит слова:
– Ты та, кем была всегда. Ты – это ты. Клара. И…
Ей на ум приходит неожиданное воспоминание: она укачивает свою годовалую дочку, которой приснился плохой сон. Гладит по спинке и в сотый раз поет «кач-кач, лодочка», чтобы успокоить малышку.
Как же хочется повторить этот момент, и чтобы нашлась такая действенная колыбельная.
– Милая, мне так жаль, – говорит она. За окном машины мелькают деревья. – Но все будет хорошо, правда. Обязательно будет, обязательно. Обещаю тебе. Все будет хорошо.