ГЛАВА XI. Несчастье
Пани Зося Ганзевская с маленьким сынишкой Кроликом и сестрой Линой, приехавшей к ней из Петрограда погостить, не находила себе покоя.
Германцы с рассветом вошли в город и так внезапно, что Зоя Федоровна или, как ее тут называли, пани Зося не успела выехать с сестрою и маленьким Колею – он же Кролик – в фольварк её мужа, чудесно укрытый в ложбине между двумя лесами и находящийся верстах в 30-ти отсюда. В фольварке пока было бы вполне безопасно.
Но неприятель вошел с такой стремительностью в город, что ни о каком бегстве не могло быть и речи.
Инженер Ян Павлович Ганзевский был потребован вместе с другими влиятельными жителями города в магистрат, где уже заседал германский штаб, и все утро не возвращался оттуда.
Зоя Федоровна была в отчаянии. Лина ныла и плакала все утро, Кролик неустанно звал папу.
По городу разъезжали германские патрули. Здесь и там слышались короткие револьверные и ружейные выстрелы.
При каждом таком выстреле, Зоя Федоровна вздрагивала и прижимала к себе Кролика, а Лина, заламывая руки, стонала на всю квартиру.
– Опять… Боже мой, опять! О, если бы я знала! Если бы я знала, что все так будет, разве бы я приехала сюда! Разве бы я поехала в этот ужас, в этот Содом? И что меня понесло сюда…
Зоя Федоровна подняла свои грустные глаза на сестру.
– Перестань, Лина… И без тебя тяжело. Я не знаю, что с Яном, и мучаюсь этой неизвестностью, а ты еще усугубляешь мои мученья своим нытьем. Хотя бы взяла пример с ребенка… Ты видишь, он держит себя молодцом. Поцелуй меня за это, Кролик, радость моя, – закончила она, протягивая руки к мальчику.
Кролик, у которого в его темно-карих, таких же красивых глазах, как и у Зои Федоровны, стояли слезы, поспешил исполнить желание матери и, крепко обняв её шею маленькими ручонками, прильнул к её груди.
– Но ведь папочка вернется, неправда ли, мамуля? – шепнул он ей на ухо.
– Да, да, вернется, моя радость. Господь будет милостив к нам, – прошептала молодая мать, сжимая в своих объятьях ребенка и утешая его, но сама, однако, плохо веря в свои утешения.
Тяжелый день стал, наконец, клониться к вечеру. Ранние ноябрьские сумерки окутывали землю.
Служанка принесла обед и в уютной, хорошенькой квартирке Ганзевских засветилось электричество. А Яна Павловича все еще не было.
– Обедайте без меня, я подожду Яна, – обращаясь к сестре произнесла, взволнованная до последней степени отсутствием мужа, Зоя Федоровна и стала завязывать салфетку вокруг шейки сынишки.
Вдруг страшный удар потряс стены дома, где находилась квартира Ганзевских… За ним второй, третий… Миска с супом выпала из рук подававшей обед служанки и разбилась вдребезги. В тот же миг отчаянные крики и вопли, раздавшиеся на улице, долетели до слуха испуганного маленького семейства.
– Боже мой! Боже мой! Мы пропали! – простонала, ломая руки, Лина.
Но её старшая сестра не потеряла присутствия духа.
– Гануся, – проговорила Она, обращаясь к служанке, – сбегай поскорее узнать, в чем дело.
– Ах, что там узнавать! И без того видно, что они разрушают дома… Верно, что-то случилось…
Лина истерически зарыдала. Кролик, по примеру тетки, тоже ударился в слезы.
Зоя Федоровна не знала, что делать. Слезы сестры и сына приводили ее в отчаяние. Участь мужа не давала покоя. Где он? Что с ним? Не покончили ли с ним?
Пальба все не прекращалась. Ружейные выстрелы чередовались с пушечными. Где-то поблизости со свистом и грохотом разорвался снаряд.
Вбежала бледная, как смерть, Гануся и, захлебываясь от волнения, проговорила:
– Германцы хотят уничтожить город, если им не выдадут тех, кто стрелял утром по ихним войскам… А кто стрелял? Никто не стрелял, о Господи! Выдумали только… А о барине ничего не слыхала… Словно и след простыл… Пани Зоя!.. Золотце мое, голубочка!.. Берите вы паныча с паненкой да ступайте в погреб… Все соседи попрятались в погребах… Дождемся там пана Яна, приведет Господь…
– Да, да, скорее, Гануся, милая, и Бери Лину и Кролика, а я побегу… ненадолго…
– Куда, пани дорогая? Куда?
– К магистрату побегу… На завод… Узнать, где муж, куда они его девали?
– Ай, пани, не ходите! Гляньте, страсти какие на улице!.. – в ужасе простонала верная служанка и, схватив за руку Зою Федоровну, подтащила ее к окну.
То, что увидела за окном Ганзевская, заставило ее вздрогнуть от ужаса.
Вся улица перед их домом была запружена войсками. А между ними, как стадо животных, стиснутая со всех сторон, медленно двигалась толпа арестованных обывателей.
Неожиданно громкий, резкий стук в двери заставил Зою Федоровну рвануться от окна и схватить на руки Кролика. Кто стучит: враг или друг, она, конечно, не знала.
Стук через минуту повторился.
– Боже мой, не отворяй! Это германцы, Зоя! – испуганно хватаясь за руку сестры, прошептала Лина.
И, как бы в подтверждение её слов, громкие голоса зазвучали на лестнице.
– Откройте, или мы сломаем дверь! – разобрали перепуганные насмерть женщины немецкий окрик.
– В погреб, пани, в погреб! – прошептала побелевшими губами Гануся.
Но было уже поздно предпринимать что-либо.
С треском, под тяжестью налегших на нее многих людей, соскочила с петель дверь. Дюжина пруссаков под предводительством совсем еще молоденького поручика, почти мальчика, ворвалась через прихожую в столовую.
– Так-то вы исполняете приказание коменданта? Или вы не знаете, что каждый обыватель обязан брать известное число наших доблестных воинов в свою квартиру? – грозно нахмурив белесоватые брови, произнес молоденький поручик.
При первом же взгляде на этого офицерика весь недавний ужас Зои Федоровны внезапно пропал. Чувство страха сменилось изумлением. Она положительно где-то видела эту высокую, жидкую фигуру, затянутую сейчас в узкий мундир, и эту белобрысую голову с маленькими глазками, осененными совершенно бесцветными ресницами, под такими же бровями. Да и весь надменно-напыщенный вид этого юного франта в уланской форме напоминал ей знакомую, где-то однажды виденную фигуру.
– Зоя! Да ведь это барон! Молодой барон Герман фон Таг! – радостно вырвалось в тот же миг из груди Лины.
И она, схватив болтавшийся у неё на груди лорнет, поднесла его к глазам и минуту спустя, не без кокетства, проговорила, обращаясь к поручику:
– О, как я рада вам, барон! Я вас сразу узнала, несмотря на военную форму, которая, кстати сказать, вам очень к лицу. И вы меня тоже узнали срази, не правда ли? Помните, мы обедали и танцевали прошлой весной в «Озерном» – имении Всеволодских? О, как я счастлива, сама судьба посылает вас сюда! Какой счастливый случай, барон, что именно вы, наш старый знакомый, а не кто-нибудь другой попали на постой в нашу квартиру.
Все это Лина выговорила залпом, не переставая кокетливо улыбаться и заглядывать в глаза молодому прусскому офицеру.
Но эта взволнованно-радостная речь не вызвала на мало выразительном лице барона ни тени улыбки.
– Какой я вам старый знакомый, фрейлейн? – резко прозвучал деревянный голос Германа фон Тага. – У меня не может быть, да и не желаю я иметь знакомых среди вас, русских, злейших врагов моего императора и моей страны. Я германский подданный и офицер прусской службы, фрейлейн, и ничего общего у меня с вами нет. Мы, бароны фон Таг, мой отец и я сам, с матерью и сестрою уехали из вашей страны, и с этим отъездом у нас порвалась последняя связь с Россией. Перед вами прусский офицер, который именем своего кайзера, требует всего необходимого для себя и своих подчиненных… – Но…
Зоя Федоровна не дала произнести что-либо младшей сестре. С пылающим от волнения лицом и прыгающими губами выступила она вперед. Её кроткие глаза преобразились. Огнем гнева и негодования горели они сейчас.
– Я удивляюсь вам, господин офицер, – произнесла она резко, смеривая взглядом с головы до ног всю несуразную фигуру франта-улана. – Вместо того, чтобы быть благодарным приютившей вас, вашего отца, и всю вашу семью так гостеприимной России, вы позволяете себе бранить ее, называть ее варварской страной, укорять в том, в чем она не виновата. Ведь никто иной, как ваш кайзер начал эту войну…
– Довольно! – неожиданно стукнув палашом об пол, крикнул визгливо Герман. – Довольно! Замолчите, сударыня, или я сумею заставить вас замолчать. И если вы не желаете быть расстрелянной, извольте выдать тотчас же всю провизию, что имеется в доме и приготовить обед, а также отвести комнаты для меня и моих солдат.
И грубо толкнув хозяйку дома, он совсем дерзко заключил:
– Эй, пошевеливайтесь! Если не хотите, чтобы с вами было худо, извольте повиноваться тотчас же, шутки с нами коротки! Не то – суд и расстрел!