Глава девятнадцатая. Свой своему поневоле друг
Когда Глафира вступила в квартиру брата, Грегуара старшего не было дома.
Бодростину это не остановило: она прошла в зал и велела доложить о себе невестке, которая сидела в это время в смежной гостиной и проходила с сыном его завтрашний урок.
Глафира видела тени обеих фигур матери и сына, слышала, как человек произнес ее имя, слышала, как хозяйка потребовала от человека повторения этого имени, и вслед за тем молча встала и вышла куда-то далее, а слегка сконфуженный лакей, выйдя на цыпочках, прошептал, что Григория Васильевича нет дома.
– Хорошо, я подожду, – ответила ему Бодростина, – а вы зажгите свечи в его кабинете и подайте мне туда чаю.
Ее смелость и твердость подействовали воодушевляющим образом на лакея, который тотчас же пошел исполнять ее приказания, меж тем как сама Глафира, бросив на диван шаль, плавною походкой вошла в освещенную комнату, где сидел над книгой ее племянник.
Подойдя к мальчику, она обняла его и, поцеловав в голову, назвала себя его теткой и спросила о его отце и о матери; но прежде чем ребенок собрался ей ответить, из дверей внутренней комнаты вышла сама его мать.
Невестка Бодростиной была небольшая и не особенно красивая женщина, лет тридцати, блондинка, с тонкими губами, прямым носом и серыми острыми глазами.
Увидев сына близ Глафиры, которая, сидя в кресле, держала его у своего плеча, дама эта слегка передернулась и, изменясь в лице, сказала:
– Если не ошибаюсь, вы сестра моего мужа?
– Да; хоть поздно, но позвольте нам родными счесться, – отвечала Глафира.
Они пожали друг другу руки, причем жена Грегуара тотчас же сказала сыну, чтоб он убирал свои книги и шел к себе, а сама попросила гостью в кабинет мужа.
Глафира видела и понимала, что ее здесь глубоко презирают и как от чумы прибирают от нее дитя, чтоб она не испортила его своим прикосновением, и она удвоила осторожность и любезность.
Зная, что ничем нельзя так расположить в свою пользу любящую мать, как метким словом о ее ребенке, Глафира прямо заговорила о заметной с первого взгляда скромности и выдержанности младшего Грегуара.
– Да, – ответила мать, – он не худой мальчик; но он еще слишком молод, чтобы делать о нем заключения.
– Вы как хотите его воспитывать?
– Как бог приведет: он теперь учится в хорошей школе.
Глафира почувствовала, что ей не удается разговориться с невесткой, потому что та, не продолжая речей о воспитании, быстро поднялась с места и сказала:
– Муж мой должен тотчас вернуться.
– Ах, вы за ним, верно, послали? – догадалась Глафира.
– Да, он сейчас будет.
И действительно, в эту минуту послышался звонок: это был Грегуар.
– Вот он! – проговорила Грегуарова жена и тотчас же вышла.
Брат Глафиры сильно изменился в течение многих лет, в которые они не видались с сестрой. Теперь ему было за сорок; высокая, некогда стройная его фигура сделалась сухощавою, угловатою; голубые глаза обесцветились, седые бакенбарды и назад закинутые поредевшие волосы на голове придавали ему стереотипный вид петербургского чиновника.
Глафире было не трудно заметить, что Грегуар с неудовольствием взглянул вслед своей удалявшейся жене.
Брат и сестра встретились довольно спокойно, но приветливо.
Грегуар, давно приучивший себя, ради прогресса и гуманности, равнодушно и безразлично относиться к добру и злу, подал сестре руку и начал со стереотипной фразы о том, что они давно не видались.
– Да, давно, – отвечала ему Глафира, – но тем не менее я всегда была уверена, что мы с тобой не разошлись.
– Из-за чего же? Полно, сделай милость: я очень рад тебя видеть.
– Да, и потому теперь, когда мне нужна была твоя помощь, я решила к тебе прямо обратиться.
– И прекрасно сделала. Чем могу служить?
Глафира сообщила брату о доходивших до нее в Париж странных слухах насчет ее мужа, о его безумных, рискованных предприятиях и еще более о его странной связи с княгиней Казимирой, связи, которая стоила старику чудовищных денег и, наконец, угрожала теперь скандалом по случаю пропажи ребенка.
– Слышал, слышал, – ответил Грегуар, – это значит: после старости пришедшей был припадок сумасшедший.
– Да уж как знаешь, но это надо остановить; я тебя прошу помочь мне как-нибудь в этом случае.
– Очень рад, очень рад, но как же помочь? Глафира пожала плечами и проговорила:
– Что ж делать? Мне бы не хотелось, но обстоятельства такого рода, что я вынуждена поступить против моих желаний; я решила обратиться к властям.
– Это очень просто.
Глафира не ожидала такого согласия и продолжала:
– Очень просто, если ты мне поможешь: один из наиболее вредных людей, стоящих около моего мужа, конечно, Горданов.
– Очень умный человек, – перебил Грегуар.
Этот отзыв еще более удивил Глафиру.
– Да; он умный, но вредный. Это темный человек, – проговорила она и прибавила, что хотела бы прежде всего знать о нем Грегуарово мнение; так как говорят, что Горданов пользуется каким-то особенным положением.
– Я не знаю; нынче так много говорят про особенные положения, что не разберешь, кто чем пользуется, – отвечал Грегуар. – Во всяком случае ты можешь отнестись…
Грегуар назвал одного из должностных лиц, к которому и советовал обратиться Глафире.
– Но как же это сделать?
– Если хочешь, я завтра повидаюсь и предупрежу, а ты поезжай.
– Да согласится ли он принять во мне участие, если в самом деле Горданов имеет покровителя? Не связаны ли они чем?
– Связаны, как все у нас в Петербурге связаны – враждой друг к другу. Здесь, душа моя, все на ножах. Да ты давно в Петербурге?
– Нет, только что приехала, и первый шаг мой был к тебе, а потому и спешу домой.
Глафира приподнялась с места.
– Надеюсь, мы будем видеться?
– Да, да, конечно, мы будем видеться, – ответил Грегуар. – Но куда же ты так спешишь?
– Мне пора; я еще не успела оправиться; притом твоя жена, кажется, меня недолюбливает.
Грегуар махнул рукой.
– Что? – переспросила его, улыбнувшись, Глафира.
– Да бог с ней, – ответил Грегуар.
– У вас, кажется, действительно все друг с другом на ножах.
– По крайней мере на ножичках, – отшутился, пожав руку сестры, Грегуар, и тихо пошел вслед за нею к двери.
– Так я не буду ее беспокоить и прощаться с ней: ты передай ей мой поклон. А завтра мы с тобой в котором часу увидимся?
– Мы с тобой увидимся, если хочешь, часа в четыре.
– Прекрасно; ты ко мне приезжай обедать.
– Пожалуй; а туда я съезжу утром и дам тебе знать.
На этом они расстались. Глафира села в свой экипаж и возвратилась в квартиру мужа, где застала описанный нами в последней главе беспорядок: потоп, произведенный Висленевым.
Появление Глафиры еще более увеличило этот беспорядок, но к прекращению его послужило письмо, которое вручил Глафире Васильевне человек, посланный ею час тому назад с запиской к Алине.
Алина, известясь о привозе ее сумасшедшего мужа, не замедлила ответить Бодростиной, что она сама нездорова и приехать не может, что помещение ее в настоящее время очень тесно и неудобно для приема больного, находящегося в таком положении, в каком находится Жозеф, и что потому она просит охранить его до завтрашнего дня, пока она распорядится: или поместить Жозефа в доме умалишенных, или устроить его как-нибудь иначе.
Прочитав это письмо тотчас после короткого и быстрого свидания с мужем, Гордановым, Ропшиным и Кишенским, Глафире не было особенного труда убедить их, что вытащенный из ванной комнаты и безмолвствовавший мокрый Жозеф возвратился в умопомешательстве, во имя которого ему должны быть оставлены безнаказанно все его чудачества и прощены все беспокойства, причиненные им в доме.
С мужем Глафира держалась довольно холодно. Она отговорилась усталостью, головною болью и прежде всего пожелала успокоиться.
Доставленная, по ее распоряжению, Ропшиным горничная, устроила ей спальню в кабинете Бодростина, и Глафира уснула.
Кишенский ушел к себе; Михаил Андреевич поместился в спальне, а Висленев был взят Гордановым.
Иосаф Платонович нисколько не протестовал против данной ему клички человека сумасшедшего, даже более: он содействовал укреплению установившегося мнения, ибо, не желая притворяться сумасшедшим, был как нельзя более похож на помешанного, и Горданов, поговорив с ним немного, убедился, что Жозеф в самом деле не в здравом рассудке: он ничего не сообщал и только хлопотал об одном: чтобы находиться в комнате, постоянно запертой на замок, ключ от которого был бы у него в кармане. Когда это было для него сделано, он вздохнул и осведомился:
– Правда ли, что скопцы дают деньги?
– Кому? – спросил его Горданов.
– Ну тем, кто идет в их веру.
– Да, говорят, что дают. А что такое? Не хочешь ли ты в скопцы идти? Прекрасно бы, братец мой, сделал, и мне бы деньжонок дал. Скопцы богатые.
– Нет; я это так, – уронил Жозеф и, спрятав ключ, укутался в одеяло и вздыхал всю ночь, а к утру забредил скопцами.