Глава тринадцатая. Delirium tremens
Новые трепетания не успокоивались. Москва ждала скандала и чуть не дождалась его.
Утром одного дня Арапов вышел из своего дома с Персиянцевым, взяли извозчика и поехали ко Введению в Барашах.
Они остановились у нестеровского дома.
– Ступайте, – сказал Арапов, тревожно оглядываясь и подавая Персиянцеву из-под своей шинели тючок, обшитый холстом.
– А вы? – спросил Персиянцев.
– Я подожду здесь: всюду надо смотреть.
Персиянцев вошел на чистый купеческий двор и, отыскав двери с надписью «контора», поднялся по лестнице.
Посланный им артельщик возвратился с Андрияном Николаевым.
– От Розанова, – сказал Персиянцев.
– А! милости прошу, пожалуйте, – воскликнул центральный человек. – Как они, в своем здоровье?
– Ничего, – отвечал, краснея, непривычный ко лжи Персиянцев.
– Давно вы их видели?
– Вчера, – отвечал, еще более краснея, Персиянцев. – Вы получили вчера его письмо?
– Получили-с, получили. А это что: товар?
– Да.
– Сколько же тут?
– Триста.
– Что ж, поскупились, али недостача? – шутил центральный человек и, взяв тючок из рук Персиянцева, пригласил войти далее.
Проходя третью комнату конторы, Персиянцев увидел Пармена Семеновича, любезно беседовавшего с частным приставом.
– Андрияша! чайку не хочешь ли? – спросил Пармен Семенович.
– Нет, Пармен Семенович, только что пил, – ответил, проходя, центральный человек.
– Дей Митрев! – крикнул он, сев за конторку и усадив Персиянцева, несколько растерявшегося при виде частного пристава.
Показался артельщик самого древнего письма.
– Положь-ка эту штучку, да завтра ее в низовой посылке отправь Жилину.
– Слушаю, – ответил Дей Митрев и унес с собою тючок в кладовую почетного гражданина и 1-й гильдии купца Нестерова.
– Будет исполнено, – сказал Персиянцеву центральный человек, и они простились.
Проходя мимо Пармена Семеновича, Персиянцев раскланялся с ним и с частным приставом.
– Кланяйтесь господину доктору, – сказал опять Андриян Николаев Персиянцеву у порога.
Арапова не было у ворот.
Персиянцев глянул туда, сюда – нету.
Он пошел один.
Но не успел Персиянцев сделать несколько шагов, его нагнал Арапов.
– Что? – спросил он мрачно.
Персиянцев ему рассказал все, что мы знаем.
– А где это вы были? Я вас не видал за воротами. Я сидел в трактире, оттуда виднее. Я видел, как вы вышли.
– Ну, – говорил Арапов, усевшись дома перед Персиянцевым и Соловейчиком, – теперь за новую работу, ребята.
День целый Арапов строчил, потом бегал к Райнеру, к Рациборскому. Правили, переправляли и, наконец, сочинили что-то.
– Теперь чертъ, Соловейчик, – сказал Арапов.
И Соловейчик стал чертить.
За полночь Соловейчик кончил свое ковырянье на литографическом камне, сделал вальком пару пробных оттисков и ушел из квартиры Арапова.
На Чистых Прудах становилось скучновато. Новостей эффектных не было. Маркиз жаловался, что сходка топчет в его комнате полы и раздавила зубную щеточку накладного серебра.
Самым приятным занятием маркизы было воспитание Лизы. Ей внушался белый либерализм и изъяснялось его превосходство перед монтаньярством. Маркиза сидела, как Калипсо в своем гроте; около нее феи, а перед ними Лиза, и они дудели ей об образцах, приводя для контраста женщин из времени упадка нравов в Риме, женщин развратнейших дней Франции и некую московскую девицу Бертольди, возмущающую своим присутствием чистоту охраняемых феями нравственных принципов.