Глава VI
Дня через два – через три Бегушев, по обыкновению, вышел довольно рано из дому, чтобы бродить по Москве. Проходя мимо своей приходской церкви, он встретил выходящего из нее священника, только что кончившего обедню.
– Здравствуйте! – пробасил тот, протягивая Бегушеву руку. – Вот вы желали помогать бедным, – продолжал священник тем же басовым и монотонным голосом, – вчера я ходил причащать одну даму… вероятно, благородного происхождения, и живет она – умирающая, без всякой помощи и средств – у поганой некрещеной жидовки!
– А в каком это доме? – спросил Бегушев.
– В большом угольном доме, против части, в подвальном этаже.
Бегушев, поблагодарив священника за известие, прямо отправился в указанный ему дом. Он очень был доволен возможности найти существо, которому приятно будет ему помогать. В этих стремлениях преследовать злых и помогать именно несчастным людям в Бегушеве отражалось чисто прирожденное ему рыцарство характера: он еще в школе всегда заступался за слабых и смирненьких товарищей и тузил немилосердно, благодаря своей силе и мощности, нахалов, буянов и подлецов; затрещины, которые он им задавал, носили даже особое название: «бегушевская затрещина».
Чтобы пробраться в подвальный этаж белого угольного дома, надобно было пройти через двор, переполненный всякого рода зловониями, мусором, грязью, и спуститься ступеней десять вниз, что сделав, Бегушев очутился в совершенной темноте и, схватив наугад первую попавшуюся ему под руку скобку, дернул дверь к себе. Та отворилась, издав резкий, дребезжащий звонок, и вместе с тем шлепнулся стоящий у дверей и умевший еще только ходить около стен черномазый, курчавый жиденок и заревел благим матом. Сверх того Бегушеву невольно, сквозь слабо мерцающий свет в комнате, показался лежащий в углу, в навозной куче, маленький ягненочек, приготовляемый, вероятно, к торжеству агнца пасхального. На раздавшийся рев и звонок выскочила тоже курчавая, черноволосая и грязная жидовка. Схватывая ребенка на руки, она прокричала визгливым голосом:
– Кого вам надо?
– У вас тут одна больная дама живет?.. Я хочу ее видеть!
– Она вон тут – в этой комнатке лежит… – отвечала гораздо вежливей жидовка и зажимая ребенку рот, чтобы он не орал.
Несмотря на темноту в комнате, дочь Израиля рассмотрела на Бегушеве дорогое пальто и поняла тотчас, что это, должно быть, важный господин.
– Я уж, сударь, не знаю, что мне с ней и делать, – продолжала она, – хоть в полицию объявлять: живет третий месяц, денег мне не платит… Умрет – на что мне ее хоронить… Пусть ее берут, куда хотят!..
– Вам все заплатят… – сказал Бегушев и подал жидовке десять рублей.
Точно кошка рыбью головку, подхватила жидовка своими костлявыми пальцами деньги.
– На этом, сударь, благодарю вас покорно! – воскликнула она.
По-русски дочь Израиля, как мы видим, говорила почище любой великорусской торговки: у ней звяканья даже в произношении никакого не чувствовалось.
– Пожалуйте, сударь, вот тут порожек маленький, не оступитесь!.. – рассыпалась она перед Бегушевым, вводя его в комнату больной жилицы, где он увидел… чему сначала глазам своим не поверил… увидел, что на худой кроватишке, под дырявым, изношенным бурнусом, лежала Елизавета Николаевна Мерова; худа она была, как скелет, на лице ее виднелось тупое отчаяние!
– Бегушев! – воскликнула она, взмахнув на него все еще хорошенькие свои глазки.
– Елизавета Николаевна, давно ли вы в Москве? – говорил тот, сам не сознавая хорошенько, что такое он говорит.
– Зачем вы пришли ко мне? Зачем? – спрашивала Мерова, горя вся в лице.
Бегушев молчал.
– А, чтобы посмеяться надо мной!.. Полюбопытствовать, в каком я положении… Написать об этом другу вашему Тюменеву!.. Хорошо, Александр Иванович, хорошо!.. Спасибо вам!..
И Мерова, упав лицом на подушку, зарыдала.
У Бегушева сердце разрывалось от жалости.
– Я пришел к вам, чтобы сказать, что отец ваш живет у меня!.. – проговорил он, опять-таки не зная, зачем он это говорит.
– Отец мой… у вас?.. – спросила Мерова, приподнявшись с подушки.
– У меня, – с тех пор, как вы уехали из Петербурга.
Мерова поникла головой.
– Тюменев прогнал его, я это предчувствовала… – проговорила она.
Бегушев между тем сел на ближайший к ней стул.
– Вот что, голубушка, – начал он и слегка положил было свою руку на руку Меровой.
– Не дотрагивайтесь до меня!.. Это невозможно! – воскликнула она, как бы ужаленная и затрепетав всем телом.
– Хорошо!.. – проговорил Бегушев, отнимая руку. – Я теперь пойду домой и предуведомлю поосторожней вашего отца, и мы перевезем вас на хорошую, удобную квартиру.
Сначала Мерова слушала молча и довольно спокойно, но на последних словах опять встрепенулась.
– Нет, Бегушев; не на квартиру, а в больницу… Я не стою большего… – произнесла она.
– Если хотите, – и в больницу! – не спорил с ней Бегушев и поднялся, чтобы поскорее возвратиться домой и послать графа к дочери.
– Вы уже уходите?.. – произнесла Мерова, и глаза ее мгновенно, как бывает это у детей, наполнились слезами. – Зачем же тогда и приходили ко мне? – присовокупила она почти отчаянным голосом.
– Я останусь, когда вы желаете этого!.. – отвечал Бегушев.
– Да… – почти приказала ему Мерова.
Несмотря на то, что у Елизаветы Николаевны, за исключением хорошеньких глазок и роскошных густых волос, никаких уже прелестей женских не существовало, но она – полураздетая, полуоборванная – произвела сильное раздражающее впечатление на моего пожилого героя; и странное дело: по своим средствам Бегушев, конечно, давно бы мог половину театрального кордебалета победить, однако он ни на кого из тамошних гурий и не глядел даже, а на Мерову глядел.
– Мильшинский этот – помните, – сказала вдруг она, – в тюрьме сидит!
– За что?
– Украл казенные деньги в банке… Хорошо, что я тогда, как приехала с ним в Киев, так и бросила его; а то сказали бы, что он на меня их промотал… – проговорила Мерова.
Но где она потом жила – и, вероятно, с кем-нибудь жила, – Бегушев старался как бы забыть и не думать об этом.
Елизавета Николаевна от напряжения при разговоре сильно раскашлялась. Бегушев, чтобы не дать ей возможности затруднять себя, начал сам ей рассказывать.
– А здесь без вас много новостей случилось…
– Какие? – спросила Мерова.
– Самая крупная та, что муж Домны Осиповны пьяный оборвался с третьего этажа из окна и расшибся до смерти.
Мерова широко раскрыла свои хорошенькие глазки.
– Для чего он оборвался? – спросила она с удивлением.
– Это его спросить надобно!
– А Домна Осиповна огорчена была этим?
– Не знаю, слышал только, что получила от него в наследство все состояние.
– Ну да, непременно!.. – подхватила Мерова. – Она всегда мечтала об том, чтобы как-нибудь себе в ручку – хап!.. хап!.. Впрочем, это и лучше!..
Проговоря последние слова, Елизавета Николаевна вдруг обеими руками взяла себя за левый бок и стала метаться на постели.
– Что такое с вами? – спросил ее испугавшийся Бегушев.
– Тут очень болит, точно ножами режет, – отвечала она.
– И давно вы чувствуете эту боль?
– Давно, но нынче она сделалась гораздо сильней… Я в последний год вина очень много пила!..
Такое признание Елизаветы Николаевны покоробило Бегушева.
– Но что теперь делает Домна Осиповна? – продолжала больная, едва переводя дыхание.
– Она вышла замуж за доктора Перехватова, – сказал Бегушев.
Елизавета Николаевна опять приподнялась немного на постели и проговорила:
– Ах, она дура этакая, глупее меня даже!
– Что ж тут глупого? – возразил Бегушев. – Доктор молод, красив, влюблен в нее…
– Нет, какое красив!.. Он гадок!.. Он кучер, форейтор смазливый… Я знала его еще студентом, он тогда жил на содержании у одной купчихи и все ездил на рысаке в двухколеске!.. Сам всегда, как мужики это делают, правил. Мы тогда жили в Сокольниках на даче и очень все над ним смеялись!
– Однако вам вредно так много говорить! – остановил ее Бегушев.
– Вредно!.. – сказала Елизавета Николаевна заметно ослабнувшим голосом. – Душенька, поезжайте и пришлите ко мне отца. Мне хочется перед смертью видеть его.
– Он сейчас будет у вас, – отвечал Бегушев, вставая, и, кивнув головой Елизавете Николаевне, хотел было уйти, но она вдруг почти вскрикнула:
– Нет, поцелуйте меня, поцелуйте!
Бегушев наклонился к ней и с искренним удовольствием поцеловал ее; но на конце поцелуя Елизавета Николаевна сильно оттолкнула его от себя.
– Ну, будет! Не целуйте больше, это нельзя… – говорила она и опять затрепетала всем телом.
В темной передней Бегушева, при его уходе, встретила жидовка.
– Это что такое? – спросил он, когда она совала ему в руку какую-то бумажку.
– Счет на Елизавету Николаевну! Я тут копейки лишней не приписала, – говорила жидовка, слышавшая из соседней комнатки, как ласково и почтительно обращался этот знатный господин с ее нищей постоялкой.
Бегушев взял у нее счет. В продолжение всего пути до дому лицо его отражало удовольствие; тысячи самых отрадных планов проходили в его седовласой голове: он мечтал, что как только Елизавета Николаевна поправится несколько в своем здоровье, он увезет ее за границу, в Италию. Бегушев сам лично был свидетелем невероятных излечений от чахотки в тамошнем климате. Елизавета Николаевна молода еще и впала в болезнь свою чисто от внешних причин. К этим планам присоединилась уже… – мне совестно даже передавать рассудительным и благоразумным читателям, – присоединилась мысль жениться на Елизавете Николаевне. Несмотря на то, что он знал про нее, и то, чего еще не знал, но что, вероятно, существовало, – она, по крайней мере в настоящую минуту, казалась ему бесконечно выше Домны Осиповны и даже Натальи Сергеевны. Те обе были слишком русские женщины, очень апатичны, тогда как Мерова – вся энергия, вся импульс! Тюменев справедливо думал, что Бегушев останется до конца дней своих мечтателем и утопистом.
Придя домой, герой мой направился наверх к графу Хвостикову, который в это время, приготовляясь сойти к обеду, сидел перед зеркалом и брился.
Увидев Бегушева, Хвостиков исполнился удивления. Тот в первый еще раз удостоил посетить его комнату.
– Александр Иванович! – воскликнул он, спеша обтереть со щеки мыло.
Бегушев, не снимая ни пальто, ни шляпы, сел на стул.
– Я вам принес довольно приятную новость, – я встретил вашу дочь Елизавету Николаевну.
– Где? – спросил граф и чуть не выронил бритвы из рук: видимо, что это известие более испугало его, чем обрадовало.
– Она живет тут недалеко… в доме Хворостова, в подвальном этаже, и очень больна. Вот вам деньги на уплату ее долга хозяйке; возьмите мою карету и перевезите ее в самую лучшую больницу, – продолжал Бегушев и подал графу деньги и счет.
– Благодетель всей нашей семьи! – воскликнул граф Хвостиков, вскакивая, и хотел было обнять Бегушева.
– Пожалуйста, без нежностей и чувствительностей, – произнес тот, отстраняя графа рукою, – а гораздо лучше – поезжайте сейчас в моей карете и исполняйте то, что я вам сказал.
– Конечно!.. Конечно!.. – согласился граф и, когда Бегушев от него ушел, он, наскоро собравшись и одевшись, сошел вниз, где, впрочем, увидав приготовленные блага к обеду, не мог удержаться и, выпив залпом две рюмки водки, закусил их огромными кусищами икры, сыру и, захватив потом с собою около пятка пирожков, – отправился. Граф очень ясно сообразил, что материальную сторону существования его дочери Бегушев обеспечит, следовательно, в этом отношении нечего много беспокоиться; что касается до болезни Елизаветы Николаевны, так тут что ж, ничего не поделаешь – воля божья! Но как бы то ни было, при встрече с ней он решился разыграть сцену истерзанного, но вместе с тем и обрадованного отца, нашедшего нечаянно дочь свою.
Въехав с большим трудом в карете на двор дома Хворостова, граф от кинувшегося ему в нос зловония поморщился; ему, конечно, случалось живать на отвратительных дворах, однако на таком еще не приходилось! Найдя, как и Бегушев, случайно дверь в подвальный этаж, Хвостиков отмахнул ее с тем, чтобы с сценически-драматическою поспешностью войти к дочери; но сделать это отчасти помешал ему лежащий в передней ягненочек, который при появлении графа почему-то испугался и бросился ему прямо под ноги. Граф, вообразив, что это собачонка, толкнул ягненка в бок, так что бедняга взлетел на воздух, не произведя, по своей овечьей кротости, никакого, даже жалобного, звука.
Граф проник, наконец, в комнату дочери и, прямо бросившись к ней, заключил ее в свои объятия.
– Дочь моя!.. Дочь моя!.. – воскликнул он фальшиво-трагическим голосом; но, рассмотрев, наконец, что Елизавета Николаевна более походила на труп, чем на живое существо, присовокупил искренно и с настоящими слезами:
– Лиза, друг мой, что такое с тобою? Что такое?
Мерова, закрыв себе лицо рукою, рыдала.
– Сейчас в карету!.. Я приехал за тобой в карете!.. Одевайся, сокровище мое!.. – говорил граф, подсобляя дочери приподняться с постели.
Когда Елизавета Николаевна с большим усилием встала на ноги, то оказалось, что вместо башмаков на ней были какие-то опорки; платьишко она вынула из-под себя: оно служило ей вместо простыни, но по покрою своему все-таки было щеголеватое.
– Какое у тебя платье ужасное, тебе всего прежде надобно сшить платье, – говорил граф.
– Я, как переехала сюда, все заложила и продала, – произнесла Елизавета Николаевна, торопливо и судорожно застегивая небольшое число переломленных пуговиц, оставшихся на лифе.
– Но что же сверху? – спросил граф.
Елизавета Николаевна показала на свой худой бурнусишко, сшитый из легонького летнего трико, а на дворе между тем было сыро и холодно.
– Это невозможно! – воскликнул граф и надел на дочь сверх платья валявшийся на полу ее утренний капот, обернул ее во все, какие только нашел в комнате, тряпки, завязал ей шею своим носовым платком и, укутав таким образом, повел в карету. Вдруг выскочила жидовка.
– А что же деньги? – взвизгнула она.
– Заплатят! – отвечал ей граф, не переставая вести дочь.
– Да когда же заплатят? – визжала жидовка.
– Когда захочу! – ответил граф, неторопливо усаживая дочь в карету.
– Караул!.. – закричала жидовка.
Разгребавший грязь дворник рассмеялся при этом.
– Вот тебе твой счет и твои деньги! – сказал граф Хвостиков, сев уже в карету и подавая жидовке то и другое.
Она обмерла: граф выдавал ей только двадцать пять рублей вместо полутораста, которые жидовка поставила в счете.
– Что же это такое? – произнесла она с пеной у рта.
– А то, – возразил ей Хвостиков, – что я еще в Вильне, когда был гусаром, на вашей братье переезжал через грязь по улице.
– Заплати ей, папа, заплати!.. – воскликнула дочь и, вырвав у отца из рук еще двадцатипятирублевую бумажку, бросила ее жидовке.
Та подхватила ассигнацию на лету.
– Пошел! – крикнул граф кучеру.
Тот, с отвращением смотревший на грязную, растрепанную и ведьме подобную жидовку и на ее безобразных, полунагих жиденят, выскочивших из своей подвальной берлоги в количестве трех – четырех существ, с удовольствием и быстро тронул лошадей.
Жидовка, все еще оставшаяся недовольная платой, схватилась было за рессору, но споткнулась и упала.
Разгребавший грязь дворник снова засмеялся. Жидовка, поднявшись на ноги, кинулась на него.
– Ты для чего отпустил? Для чего?.. – визжала она.
– Отвяжись… – отвечал ей дворник.
– Я не отвяжусь… Вот что?.. Не отвяжусь!.. – наступала на него жидовка.
– А я те лопатой по роже съезжу! – возразил ей дворник, показывая в самом деле лопату. – Ты не держи на квартире всякую сволочь; а то у тебя что ни день, то новая прописка жильцов.
– Это не сволочь, а благородная дама; ты не ври этого… да!.. Не ври!.. – говорила жидовка, спускаясь уже в свой подвал.
Она сообразила, что ей лучше всего отыскать того господина, который первый к ней приходил и которого она, сколько ей помнилось, видела раз выходящим из одного большого дома на дворе, где он, вероятно, и жил. Жидовка решилась отправиться в этот дом.
Когда граф Хвостиков проезжал с дочерью по Театральной площади мимо дома Челышева, Елизавета Николаевна вдруг опять закрыла себе лицо рукою и зарыдала.
– Лиза, о чем это? – спросил граф.
– Я тут в этом доме и погибла совсем, папа!.. – отвечала она, показывая на ту часть дома, которая прилегала к кремлевской стене.
Граф не расспрашивал более; он хорошо понял, что хотела сказать дочь.
На одной из значительных улиц, перед довольно большим каменным домом, граф велел экипажу остановиться: тут жил попечитель той больницы, в которую он вознамерился поместить дочь. Сказав ей, чтобы она сидела спокойно, граф вошел в переднюю попечителя и приказал стоявшему там швейцару доложить господам, что приехал граф Хвостиков, – по вопросу о жизни и смерти. Швейцар или, говоря точнее, переодетый больничный сторож, хоть господа и кушали, пошел и отрапортовал, что приехал какой-то граф просить о чем-то!.. Старик-попечитель, совсем дряхлый, больной и вздрогнувший при нечаянном появлении швейцара, вместо того чтобы ложкою, которою он ел суп, попасть в рот, ткнул ею себе в глаз и облил все лицо свое.
– Ах, Жорж, как ты всегда неосторожен! – воскликнула супруга попечителя, очень еще бодрая и свежая старуха, и, проворно встав со стула, начала мужа обтирать салфеткой. – Пригласи графа, – прибавила она затем швейцару.
Граф Хвостиков, войдя, прямо обратился к ней.
– Madame! Вы, как женщина, лучше поймете меня, чем ваш муж! – произнес он.
Муж действительно вряд ли что мог понять: все его старание было устремлено на то, чтобы как-нибудь удержать свою голову в покое и не дать ей чересчур трястись.
– К вашим услугам, monsieur le comte!85 – отвечала попечительша. – Не угодно ли вам пожаловать в гостиную и объяснить мне, в чем дело.
Граф последовал за нею.
– Madame! – начал он своим трагическим тоном. – Я потерял было дочь, но теперь нашел ее; она больна и умирает… Нанять мне ей квартиру не на что… я нищий… Я молю вас дать моей дочери помещение в вашей больнице. Александр Иванович Бегушев, благодетель нашей семьи, заплатит за все!
– Ах, cher comte86, стоило ли так беспокоиться и просить меня; я сейчас же напишу предписание смотрителю! – проговорила попечительша и, написав предписание на бланке, отнесла его к мужу своему скрепить подписью. Ветхий деньми попечитель начал вараксать по бумаге пером и вместо букв ставить какие-то палочки и каракульки, которые попечительша своей рукой переделала в нужные буквы и, прибавив на верху предписания: к немедленному и точному исполнению, передала его графу. Она давно уже и с большим успехом заправляла всей больницей.
Вооружившись этой бумагой, граф Хвостиков прибыл в приют немощствующих с большим апломбом. Он велел позвать к себе смотрителя, заметил ему, что тот чересчур долго не являлся, и, наконец, объявив, что он граф Хвостиков, отдал предписание попечителя.
Такой прием графа и самая бумага сильно пугнули смотрителя: он немедленно очистил лучшую комнату, согнал до пяти сиделок, которые раздели и уложили больную в постель. А о том, чем, собственно, дочь больна и в какой мере опасна ее болезнь, граф даже забыл и спросить уже вызванного с квартиры и осмотревшего ее дежурного врача; но как бы то ни было, граф, полагая, что им исполнено все, что надлежало, и очень обрадованный, что дочь начала немного дремать, поцеловал ее, перекрестил и уехал.
Чтобы вознаградить себя за свои родительские труды, он завернул в первый попавшийся ему на пути хороший ресторан, где наскочил на совсем пьяного Янсутского.
Граф первоначально не поклонился ему и скромно спросил себе заурядный обед с полбутылкой красного вина, но Янсутский, надоевший своей болтовней всей прислуге, сам подошел к графу.
– Что вы на меня дуетесь?.. За что?.. – сказал он.
– Вы знаете, за что!.. – отвечал ему с ударением Хвостиков.
– Э, поверьте, на свете все трын-трава! – произнес Янсутский, усаживаясь около графа. – Выпьемте лучше!.. Шампанского!.. – крикнул он.
Граф, подобно генералу Трахову, очень любил шампанское и не мог от него отказаться; усталый и мучимый жаждой, он с величайшим наслаждением выпил стакан шампанского, два, три.
– А где Лиза теперь? – спросил вдруг Янсутский, наклоняясь немного к графу.
– Она в больнице и умирает, – отвечал тот мрачным голосом.
– Эх, обидно, черт возьми! – воскликнул Янсутский и схватил себя за небольшое число оставшихся волос на голове. – Отдайте мне ее опять – она у меня опять будет здорова, – прибавил он.
– Ни за что, никогда!.. – сказал решительно и с благородством граф. – Теперь уже я ее никуда от себя не пущу.
– Глупо!.. Очень глупо… Я сам, впрочем, скоро в трубу вылечу, если не устрою одной штуки; что ж, ничего! Пожито: хоть и спинушке больно, но погулено довольно! – говорил несвязно Янсутский. – Пойдемте на бильярде играть! – предложил он потом.
Граф мастерски играл на бильярде, о чем Янсутский в опьянении забыл.
– Но по какой цепе мы будем играть? – спросил Хвостиков невинным голосом.
– По три рубля за партию! – отвечал Янсутский с обычным ему форсом.
Граф согласился, думая про себя: «Я тебя, каналья, обработаю порядком за все твои гадости и мерзости, которые ты делал против меня!»
Пока таким образом опечаленный отец проводил свое время, Бегушев ожидал его с лихорадочным нетерпением; наконец, часу в девятом уже, он, благодаря лунному свету, увидел въезжавшую на двор свою карету. Бегушев сначала обрадовался, полагая, что возвратился граф, но когда карета, не останавливаясь у крыльца, проехала к сараю, Бегушев не мог понять этого и в одном сюртуке выскочил на мороз.
– Где же граф? – крикнул он кучеру.
– В гостинице у Тверских ворот остались, – ответил тот.
– А больная, за которой я его послал?
– Больную-с отвезли в больницу.
И кучер назвал больницу.
– Хорошо там ее поместили? – расспрашивал Бегушев, не чувствовавший даже холода.
– Граф сказывал, что хорошо, и сначала велел было мне дожидаться у гостиницы, а опосля вышли и сказали, чтоб я ехал домой.
– Он пьян, конечно?
Кучер усмехнулся.
– Должно быть, маненько выпивши, – ответил он.
– О скотина, о мерзавец!.. – восклицал Бегушев.
В это время нежданно-негаданно предстала пред ним жидовка.
– Ваше превосходительство, – заговорила она, рыдая, – вы изволили мне сказать, что все заплатите, а мне ничего не заплатили и даму эту увезли.
– Как не заплатили? – спросил Бегушев.
– Что вы говорите: «не заплатили»? Вам при мне отдали пятьдесят рублей!.. – уличил жидовку кучер.
– Разве пятьдесят рублей она мне должна? Ты пуще это знаешь… Я пойду теперь к губернатору, приведу к нему детей моих и скажу: «Возьмите их у меня! Мне кормить их нечем!.. Меня ограбили!..»
При словах «к губернатору» и «ограбили» Бегушев окончательно вышел из себя.
– Вон отсюда! – крикнул он так, что жидовка от страха присела на месте.
– Вон! – крикнул еще громче Бегушев.
Жидовка благим матом побежала со двора.
Возвратясь в комнаты, Бегушев тем же раздраженным голосом приказал лакеям, чтобы они не пускали к нему графа Хвостикова, когда он вернется домой, и пусть бы он на глаза к нему не показывался, пока он сам не позовет его.