Глава IV
В конторе Грохова, по-прежнему грязной и темной, сидели сам Грохов и Янсутский. Оба они очень изменились: Грохов оплешивел, обеззубел и был с багрово-желтым цветом лица, а Янсутский еще более похудел и походил на оглоданную, загрязненную кость, но энергии своей нисколько не утратил.
– Совершенная случайность открыла мне это!.. – говорил он, как и всегда, быстро и бойко. – Ехал я прошлой весной из Казани на пароходе с некоторыми сибиряками… обедали вместе, выпивали, конечно… Вот, батюшка, пить-то здоровы и, главное, все коньяк дуют!.. Болтаем о том, о сем, только один из них, как видно купец этакой солидный и не враль, спрашивает меня, что не знаю ли я в Москве господина Олухова. «Имею, говорю, это счастье!» – «А правда ли, говорит, что он помер?» – «Такая же, говорю, правда, что я жив!» Купец поежился. «Кто ж, говорит, теперь по их делам ответчик должен быть?» – «По каким, говорю, делам?» – «Да как же-с, говорит, старик Олухов, кабы не умер, должен был бы объявить себя несостоятельным!» Что такое за вздор, думаю. «На чем же, говорю, он мог прогореть?» – «У него, говорит, более половины состояния в делах Хмурина лопнуло, а потом он и свое большое колесо не на чистые деньги вел… всему почесть Сибирю должен: мелким капиталистам – кому тысячу, кому три, кому десять!» – «Вы, говорю, тоже кредитор его?» – «Да-с, говорит, и нам бы очень желалось эти маленькие взыскания наши продать кому-нибудь в одни руки». – «А на сколько, говорю, их?» – «Да полагать надо, на миллион!» – «Но какая же, говорю, при ликвидации дела может быть по ним уплата?» – «Более, говорит, семидесяти пяти копеек нельзя получить!» – «А вы, чай, просите за них гривен по шести?» – «Нет, говорит, хорошо, если б дали по полтинничку!»
Все это Янсутский уже знал, сватаясь за Домну Осиповну, и предполагал тогда, сделавшись ее мужем, скупить за бесценок все эти маленькие взыскания и таким образом сделаться главным ее кредитором; но теперь он решился употребить этот план как орудие мести против Домны Осиповны. К Грохову он обратился потому, что ему известно было, что Домна Осиповна с прежним своим поверенным совершенно рассорилась, так как во время кутежа ее мужа с Гроховым написала сему последнему очень бранчивое письмо, на которое Грохов спьяна написал ей такого рода ответ, что Домна Осиповна не решилась даже никому прочесть этого послания, а говорила только, что оно было глупое и чрезвычайно оскорбительное для нее.
– Сведения сии, согласитесь, – продолжал Янсутский, – любопытны, и я вот приехал к вам посоветоваться и спросить вас: правда ли это, и возможно ли банкротство Олуховых? Вы занимались их делами… Домна Осиповна, сколько я помню, и ввод во владение мужа поручила вам.
– Поручать она мне поручала, – отвечал Грохов, немножко сконфузившись, – но я тогда заболел и передал все помощнику… Вас что же так интересуют дела Олуховых? – присовокупил он после короткой паузы.
– Интересуют по чувству жалости, – отвечал Янсутский, пожимая плечами. – Вообразите, сколько несчастных маленьких кредиторов будут обобраны в конкурсе, если он только учредится…
Такому филантропическому движению Янсутского Грохов, конечно, не поверил и даже усмехнулся при этом.
– Потом – выгодная афера может быть! – поспешил подхватить тот, чувствуя и сам, что проврался немного. – Расчет тут очень легко сделать: если тысяч на полтораста, на двести скупить миллион векселей, по которым уплатят, положим, по шестидесяти копеек за рубль – это четыреста тысяч в кармане!
– Уж и в кармане!.. Прежде еще надобно узнать и сделать инвентарь всему состоянию!.. – возразил Грохов.
– Инвентарь не бог знает что!.. Дело рук человеческих.
– Узнать, наконец, с точностью количество долгов законных… – продолжал Грохов.
– И то можно!.. Они уже все, как сказывал мне купец, стеклись в тамошнем губернском правлении.
– Знаю, что можно; но каких денег это будет стоить!.. – твердил свое Грохов.
– Деньги вздор, – по пословице: когда дрова рубят, щепок не жалеют… Я в этом отношении человек не трусливый и решился купить этот процесс: съезжу сам в Сибирь, узнаю все там до точности и вам теперь предлагаю адвокатуру по этому делу… Предпочитаю я вас другим вашим товарищам вследствие того, что вы человек умный, дельный, а не пустой краснобай, и дела купеческие давно ведете. Плата вам, конечно, будет приличная и своевременная, – отчеканивал Янсутский.
– Благодарю вас за предложение, но я все болею, – произнес нерешительным голосом Грохов.
Он действительно болел: ужасная и внезапная смерть Олухова сильно поразила его, так как он сам в пьяном виде очень легко мог черт знает откуда и черт знает зачем кувырнуться вниз головой. Грохов понял, что довольно дурить, и, сразу перестав пить, послал за доктором, который, найдя у него в ногах опухоль, объявил, что это предвестие грядущей водянки. Грохов испугался и раз по десяти в день начал снимать с себя сапоги и наблюдать, не поднимается ли опухоль выше; доктор сказал ему, что как опухоль дойдет до сердца, так и капут!
– Какое вы болеете, распустили только себя! – успокаивал его Янсутский.
– Нет, – сказал со вздохом Грохов, – выезжать совсем не могу – одышка, опухоль в ногах…
– Другие за вас будут ездить, а вы, как главный телеграфист, сидите у себя в комнате и наигрывайте на клавишах… В этом деле, кроме денежного интереса, есть нравственный: Домна Осиповна, – полагаю, что вы не будете спорить против того, – очень дрянная женщина.
– Дрянная! – подтвердил Грохов.
– Скупая, жадная, – продолжал Янсутский, – а главное, – неблагодарная, лукавая, и туда же фуфырится еще… Напакостить ей было бы для меня величайшим наслаждением.
– И для меня тоже! – сознался Грохов.
– Значит, и будем работать в этом направлении…
– Начинайте, а там увидим…
По отъезде Янсутского Грохов долгое время сидел, погруженный в размышления, а затем позвонил.
Вошел артельщик.
– Скажи кучеру, чтобы он съездил за Яковом Ивановичем, – приказал он тому.
Яков Иванович вскоре явился. Это был известный нам письмоводитель Грохова, повышенный им в помощники. Яков Иванович вел образ жизни лучше своего патрона и был теперь в новой триковой паре, напомаженный, причесанный: по мере того, как Грохов прибавлял ему жалованье, Яков Иванович все меньше и меньше загуливал и, уже два года быв женат, совершенно почти ничего не пил.
– Садитесь! – сказал ему Грохов.
Яков Иванович сел.
– Как велико было объявлено состояние Олуховых при вводе во владение? – спросил Грохов.
– В разных местах это было… миллионов около шести.
– А долгов?
– Тоже много!.. – отвечал Яков Иванович.
– У меня сейчас был один барин, – продолжал Грохов после недолгой остановки, – и говорил, что старик Олухов на волоске держался от банкротства.
– Говорили и мне это в Сибири, но не думаю, чтобы так это было.
– На каком основании вы не думаете?
– Да помилуйте!.. – воскликнул Яков Иванович. – Я своими глазами видел в главной конторе двести тысяч, в другой – пятьдесят; а там – где десять, где тридцать.
– Наличными?
– Наличными!.. – продолжал восклицать Яков Иванович. – И в некоторых конторах чистым даже золотом… все новенькие полуимпериалы, точно рыжички блестят.
– Деньги эти теперь, я думаю, все растащены, – заметил Грохов.
– Кроме денег-с, – продолжал Яков Иванович с явным удивлением, – дома во скольких городах… фабрики такие, что трубищи до самого неба…
– И все в ходу? – полюбопытствовал Грохов.
– Все… Я был на многих, светятся ночью, как дворцы… Машины на них все английские… точно черти какие шумят, стучат…
Грохов слушал, нахмурившись, это красноречивое описание разных имуществ Олухова.
– Главное состояние старика было в землях, я знаю, – проговорил он.
– На земли одних планов – три шкафа! – воскликнул Яков Иванович.
Потолковав еще некоторое время с своим помощником, Грохов, наконец, отпустил его и сам снова предался размышлениям: практическая его предусмотрительность и опытность ясно ему говорили, что в этом огромном и запутанном деле много бы, как в мутной воде рыбы, можно было наловить денег: скупить, как справедливо говорит Янсутский, по дешевой цене некоторую часть векселей, схлопотать конкурс; самому сесть в председатели… назначить себе содержания тысяч двадцать пять… подобрать согласненьких кураторов, а там – отдачи фабрик в аренды, хозяйственная продажа отдельных имений, словом, золотой бы дождь можно было устроить себе в карман; но вместе с этими соображениями Грохов вспомнил о своих недугах и подумал, что ему, может быть, скоро ничего не надобно будет на земле и что на гроб да на саван немного потребуется!
Эта мысль так его расстроила, что он был не в состоянии оставаться долее в своей конторе и уехал домой. Там его встретила Агаша, взятая им после смерти Олухова аки бы в качестве экономки, но в сущности совершенно на том же положении, на каком она была и у того. Грохов прошел в свою спальню и лег в постель.
Янсутский в это время, побывав еще в местах двадцати, обедать прибыл в Английский клуб, где в обеденной зале увидал генерала Трахова, который сидел уже за столом и просматривал меню. Янсутский, разумеется, не преминул поспешно подойти к генералу и попросил позволения сесть рядом с ним. Генерал очень любезно позволил ему это.
– Вы, однако, довольно часто изволите посещать Москву?.. – сказал Янсутский.
– Да, – протянул генерал, – теперь я приехал квартиру для жены нанять, но не знаю где: в отелях грязно и беспокойно…
– Здесь есть отличные шамбр гарни с мебелью, столом, прислугою, сервировкою… Если вы прикажете, я сегодня же объеду их несколько и узнаю, где есть свободные отделения, какой величины и в какую цену.
– Но мне очень совестно беспокоить вас этим! – произнес генерал и обязательно пожал Янсутскому руку.
– Напротив, – воскликнул Янсутский, – это не беспокойство, а величайшее удовольствие: завтра же явлюсь к вам, чтобы донести обо всем. Вы, вероятно, в Славянском Базаре остановились?
– Там! – подтвердил генерал.
Читатель, конечно, заметил, что Янсутский в настоящем свидании с генералом был в отношении того гораздо почтительнее, чем в Париже: он по опыту знал, что господа, подобные Трахову, только за границей умаляют себя, а как вернутся в Россию, так сейчас же облекаются в свою павлинью важность.
– Как вам, ваше превосходительство, нравятся обеды здешнего клуба?.. Не правда ли, они гораздо хуже обедов петербургского Английского клуба?.. – продолжал Янсутский подделываться к генералу.
– О, да!.. Tiens78… Рубцы! Что это за блюдо, и чесноком еще пахнет, – отвечал тот, делая презрительную гримасу.
– Оно, впрочем, довольно вкусно, – скромно возразил Янсутский. – А как вы, ваше превосходительство, находите эти знаменитые английские супы из черепахи и из бычачьих хвостов? Они мне показались микстурами аптекарскими, а не кушаньем.
– Надобно, чтобы это по-французски было приготовлено… У меня повар мой отлично делает суп из бычачьих хвостов: не жирно, тонко и в меру пикантно.
– У вас, говорят, повар один из лучших в Петербурге?.. – спросил Янсутский.
– Да, недурен, – отвечал генерал и налил из своей бутылки Янсутскому вина.
Тот поспешил ему тоже налить из своей бутылки.
– По-заграничному чокнемтесь! – проговорил генерал.
– Именно по-заграничному! – подхватил Янсутский, очень довольный, что генерал становится с ним на заграничную ногу.
– Скажите, – продолжал тот вполголоса, когда им и Янсутским еще было выпито по стакану вина, – эта Олухова овдовела и вышла снова замуж за какого-то доктора?..
– Все, что случалось с молодыми женщинами, генерал всегда ужасно интересовался узнавать до самых мельчайших подробностей.
– Вышла замуж!.. – отвечал Янсутский с злой усмешкой.
– Но такая партия для нее, мне кажется, очень иньебильна.
– Прежняя связь! – объяснил Янсутский.
Генерал сделал удивленные глаза.
– Que me dites vous la?..79 А Бегушев как же? – спросил он.
– И при нем еще это существовало… Нынче женщины менее трех любовников в одно и то же время не имеют!.. – произнес Янсутский.
– Но она, мне сказывали, сделалась после мужа миллионеркой, – заметил генерал.
– Эти миллионы пока еще в воздухе! – воскликнул Янсутский. – Очень может быть, что эти миллионы пообрежут у ней.
– Пообрежут?.. – переспросил генерал.
– И очень сильно!.. Тут такой казус вышел: госпожа Домна Осиповна сама имеет свое состояние тысяч в триста, но она приняла наследство и после мужа, а муж, приявший наследство после деда, оказывается несостоятельным должником… Следовательно, госпожа Олухова все, что не доплатится по конкурсу, должна пополнить своими денежками.
– Ах, бедная!.. – произнес генерал с искренним чувством сожаления. – Но правда ли, что она очень красива собой?
– Была, а теперь тряпка, вымытая в соляной кислоте: подмазывается… румянится.
После обеда генерал и Янсутский перешли вместе в говорильную комнату, велев себе туда подать шампанского. Там они нашли Долгова, читающего газету, который обыкновенно, за неимением денег платить за обед, приезжал в клуб после своего, более чем скромного, обеда, в надежде встретить кого-нибудь из своих знакомых и потолковать по душе. Янсутский, взглянув на Долгова, сейчас припомнил, что он видел его в Собрании ужинающим вместе с Бегушевым.
Когда подано было шампанское и генерал с Янсутским выпили еще по стакану, то сей последний начал беседу с Траховым совершенно как с ровней.
– А в Москве, ваше превосходительство, нельзя так приятно провести время, как в Париже! – говорил он.
– Нельзя, – подтвердил генерал.
– Припомните Клеманс!.. Что за прелесть девочка!..
Генерал приподнял глаза к небу, и у него вырвался из груди легкий вздох.
Чтобы скрыть волнующие его чувствования, он начал усиленно курить свою дорогую сигару. Жена последний год решительно объявила ему, что он – русский человек и потому должен жить в России. Напрасно генерал жаловался на ожирение сердца, на подагру. Татьяна Васильевна на все отвечала ему: «Вздор, ты совсем здоров!» – и простым механическим способом не давала генералу денег на поездку за границу. Ссориться же с ней окончательно из-за этого генерал не хотел, да и было бы это для него очень нерасчетливо: оставшись на одном жалованье, хорошо не покушаешь!
Вспомнив о заграничной, или, правильнее сказать, парижской, бульварной жизни и сравнивая ее с настоящей своей жизнью, генерал впал в грустное настроение духа и, молча прислушиваясь к своему пищеварению, продолжал сосать сигару, так что Янсутский, не любивший ни на минуту оставаться без какой-нибудь деятельности, обратился с разговором к Долгову.
– Есть что-нибудь интересное в газете? – спросил он.
Долгов чрезвычайно обрадовался его вопросу, рассчитывая поговорить.
– Очень многое! – отвечал он с повеселевшим взором. – В Герцеговине восстание, – это начинающийся пожар!
– Читал про это восстание! – воскликнул, в свою очередь, Янсутский, разваливаясь на диване. – Но только пожара пока еще не видать.
– Пожар!.. – повторил громогласным голосом Долгов.
– Почему вы так уверены в этом? – спросил его генерал мягко вежливым тенором и в то же время, налив и пододвинув Долгову бокал шампанского, присовокупил: – Не угодно ли вам вина?
– Благодарю! – сказал тот и залпом выпил вино, не разбирая даже того, что он пьет. – С кем имею я честь говорить? – прибавил он.
– Я – Трахов, а это – господин Янсутский! – отрекомендовал генерал.
– А я – Долгов! – воскликнул Долгов. – Пожар оттого… – продолжал он без перерыва, – теперь Герцеговина… Там Черногория… Сербия… Румыния!.. Словом, весь славянский мир с Россией во главе…
– Но зачем же России тут ввязываться? – перебил его Янсутский.
– Для того, – закричал уже Долгов, – что это историческое призвание ее!.. Пришло время резко определяющих себя народностей: славяне, германцы, романские племена, англосаксы. Это выдумал Наполеон III и предугадал.
– Черт с ним, с его предугадыванием!.. Он лучше бы предугадал не драться с немцами, и Франция не поплатилась бы миллиардами… – возразил Янсутский.
– Я сам Наполеона всегда ненавидел и говорил, что он ничтожество, что в нем капли нет крови Наполеона Первого, но в этом он прав: Россия должна обособить славянский мир! – кричал Долгов.
– Позвольте-с! – тоже воскликнул не тише его Янсутский. – Какую же выгоду Россия получит через это?
– Выгоду торжества духа! – воскликнул Долгов.
– Это верно!.. – поддакнул ему генерал.
– Но еще восторжествуем ли мы?.. Бабушка надвое сказала: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет!.. – не уступал Янсутский.
– Восторжествуем!.. Турция – гнилой, разлагающийся труп!.. Страна невежества… деспотизма… страна узаконенного распутства! – валял на всех парах Долгов.
– А мне так это узаконенное распутство очень нравится, – подзадоривал его Янсутский. – А вы как, ваше превосходительство, полагаете? – отнесся он к генералу.
Тому не совсем понравился этот вопрос.
– Полагаю, что многоженство есть одно из величайших зол Турции, – проговорил он явно недовольным тоном.
– Но почему, – я не вижу! – воскликнул Янсутский.
– Да потому, – старался придумать генерал, – что оно отнимает у турок время, расслабляет их умственные способности, наконец, беспокоит их этими каждодневными, вероятно, ссорами в серале между женами.
– Армия турецкая голодна, не обута, не одета… солдаты их возбуждаются только опиумом и водкой, а в душе они все трус на трусе, хвастун на хвастуне!.. – кричал между тем Долгов, не слышавший даже разговора своих собеседников, как совершенно не входящего в кругозор его собственных мыслей.
– Это неправда!.. Совершенная неправда! – начал уж покрикивать и генерал. – Я с турками сам в Севастопольскую кампанию дрался, это – храбрейшие солдаты!..
– То было прежде, а теперь в Турции все деморализовано и все расшатано! – не унимался Долгов.
– Но откуда вы это знаете?.. Вы были в Турции?.. Путешествовали там? – допрашивал его Янсутский.
«Был!..» – чуть было не хватил Долгов, но удержался.
– Я не был там, но я читал это и слышал от множества достоверных людей! – сказал он.
– Ну-с, а я был в славянских землях и в Турции и скажу вам достовернее ваших достоверных людей, что турки – честный народ, а славяне, по большей части, плутишки.
У Долгова от последней фразы Янсутского голос даже перехватило.
– Нет, вы не были там!.. Вы это врете, – произнес он совершенно низовой октавой.
Янсутский действительно врал: он не был в Турции и только однажды проехал по железной дороге славянские земли, и то ночью.
– Вру не я, а вы врете!.. – говорил он, уже вставая и озлобленно засмеявшись.
Генералу все более и более начинала становиться неприятною эта сцена: он ожидал, что, чего доброго, спорящие договорятся до дуэли.
– До свиданья, ваше превосходительство! – сказал ему Янсутский фамильярно.
– Прощайте!.. – ответил генерал и в протянутую руку Янсутского положил только два пальца.
С Долговым Янсутский совершенно не поклонился и ушел.
– Всех этих рациональников и близоруких консерваторов народ русский должен был бы растерзать на части! – вскрикнул ему вслед Долгов.
Генерал усмехнулся: хоть все, говоримое Долговым, было совершенно то же самое, что говорила и Татьяна Васильевна, – чего генерал, как мы знаем, переносить равнодушно не мог, – тем не менее Долгов ему понравился; он показался генералу поэтом, человеком с поэтической душой.
– Когда жена переедет в Москву, я попрошу вас познакомиться с ней, – она очень рада будет с вами побеседовать! – сказал он ему.
– Благодарю… непременно! – отвечал Долгов.
Генерал поднялся, чтобы уехать.
Долгов проводил его до передней.
– Au revoir!..80 – простился с ним генерал, приветливо кивнув головою.
– Я явлюсь к вашей супруге! – повторил еще раз Долгов, не спросив даже, когда супруга генерала переедет в Москву и где она будет жить; а затем он пошел бродить по залам клуба, высматривая себе кого-нибудь в слушатели.