Глава XII
Надобно было иметь силу характера Домны Осиповны, чтобы, живя у Бегушева целую неделю и все почти время проводя вместе с ним, скрывать от него волнующие ее мысли и чувствования, тем более что сам Бегушев был очень весел, разговорчив и беспрестанно фантазировал, что вот он, с наступлением зимы, увезет Домну Осиповну в Италию, в которой она еще не бывала, познакомит ее с антиками, раскроет перед ней тайну искусств, – и Домна Осиповна ни одним словом, ни одним звуком не выразила, что она ожидает совершенно иначе провести грядущую зиму, – напротив, изъявляла удовольствие и почти восторг на все предложения Бегушева. Прокофий в эти дни превзошел самого себя: он с нескрываемым презрением смотрел на Домну Осиповну и даже кушанья за обедом сначала подавал барину, а потом уж ей, так что Бегушев, наконец, прикрикнул на него: «Начинай с Домны Осиповны!» Прокофий стал начинать с нее, но и тут – то забудет ей подать салату, горчицы, то не поставит перед нею соли. Из женской прислуги у Бегушева была всего только одна жена Прокофия, по имени Минодора, женщина благоразумная и неглупая. Она, разумеется, озаботилась на дамской половине дома приготовить для Домны Осиповны, в особой отдельной комнате, постель, и когда та пришла в эту комнату, Минодора не замедлила явиться к ней, чтобы помочь ей раздеться. Прокофий по этому поводу спросил на другой день жену суровым голосом:
– Ты зачем ходила эту гостью раздевать, у ней у самой нет разве рук?
– Ах ты, дурак, дурак этакой! – сказала Минодора. – Какая бы госпожа ни приехала к барину, я должна служить, а уж Домне Осиповне и подавно: это все равно, что барыня наша теперь!
– Хороша барыня! – воскликнул Прокофий, и у него при этом перекосило даже рот от злости. – Похожа она на барыню! – присовокупил он, и очень возможно, что в мыслях своих сравнивал Домну Осиповну с Натальей Сергеевной, о которой Прокофий всегда с каким-то благоговением отзывался.
Он все время житья Бегушева за границей был при нем и даже немножко говорил по-французски и по-немецки.
В одно утро Прокофий выкинул новую штуку. Бегушев, как только приехала к нему Домна Осиповна, всей прислуге приказал никого не принимать, пока гостит она у него, и первые три дня прошли благополучно; но на четвертый поутру, когда Домна Осиповна, совсем еще неодетая, сидела у Бегушева в диванной и пила с ним чай, вдруг раздался довольно слабый звонок.
– Кто-то, кажется, позвонил? – произнесла Домна Осиповна и хотела было уйти.
– Не примут! – успокоил ее Бегушев.
Но Домна Осиповна явственно начала слышать мужские шаги, которые все более и более приближались к диванной, так что она поспешила встать, и только что успела скрыться в одну из дверей во внутренние комнаты, как из противоположных дверей появился граф Хвостиков.
Бегушев побагровел от злости. Он убежден был, что графа принял Прокофий, и принял с умыслом, а не просто. Первым его движением было идти и избить Прокофия до полусмерти, но от этого он, как и всегда, удержался, только лицо его оставалось искаженным от гнева. Граф Хвостиков, заметивший это и относя неудовольствие хозяина к себе, сконфузился и почти испугался.
– Pardon, mon cher!..31 Я, может быть, обеспокоил тебя? – пробормотал он.
– Нет, ничего! – отвечал Бегушев.
– Не занят ли ты чем-нибудь? Я и в другое время могу зайти к тебе! – продолжал граф.
– Ничего, оставайтесь! – повторил еще раз Бегушев.
Граф сел на диван и, закинув голову назад, начал добрым и в то же время сохраняющим достоинство тоном:
– Как мне приятно было войти в твой дом!.. Так вот и видишь в этих маленьких, отдельных комнатках, что это была какая-нибудь моленная твоей матушки, а это, может быть, комнатка сестер твоих, а это уголок дальнего родственника, пригретого бедняка!..
Бегушев не без удивления выслушал эти элегические излияния графа и сначала объяснить себе не мог, зачем он им предавался.
Граф между тем продолжал:
– Ты все это, mon cher, сохранил, и потому честь и хвала тебе за то великая, а мы все это растеряли, уничтожили!
– Кто ж вас заставлял это делать? – произнес насмешливо Бегушев.
– Ветреность и глупость наша! – подхватил граф. – И это бы еще ничего… Конечно, это – священные воспоминания, которые приятно сохранять каждому!.. Но мы надурили больше того: мы растратили и промотали все наше состояние.
Бегушев на это промолчал. Он начинал смутно уразумевать, куда разговор клонился.
– А ты, cher ami32, скажи, все состояние твое капитализировал, кажется? – перешел уж прямо к делу граф.
– Нет!.. – пробурчал Бегушев.
– Но, разумеется, если бы ты это сделал, то у тебя огромный бы капитал составился.
– Не знаю, не рассчитывал… не считал!.. – отвечал Бегушев.
– Счастливый человек! – воскликнул граф. – Имеет такое состояние, что даже не считает, а мы и рады бы считать, да нечего!
Презрительная улыбка промелькнула на губах Бегушева.
– Да-с, да! – не унимался граф. – Три тысячи душ, батюшка, я прожил, по милости женщин и карт, а теперь на старости лет и приходится аферами заниматься!
– Что ж, на этом поприще ты можешь отлично поправить твои дела, – произнес не без ядовитости Бегушев.
– Непременно поправлю, сомнения нет никакого! – воскликнул радостно граф. – Но все-таки, согласись, нравственно тяжело. Я был камергер, человек придворный; теперь же очутился каким-то купцом, так что не далее, как в прошлом генваре, на бале во дворце, великие князья меня спрашивают, чем я занимаюсь. «Pardon, Altesse33, говорю, я занимаюсь теперь аферами!» Хотел, знаешь, объяснить им мое положение, потому что, как ты хочешь, правительству следовало бы немножко поддерживать нас, хоть и безумцев, но все-таки людей, ему преданных: хоть бы службишку дали какую-нибудь или пенсьишку небольшую, а то ничего, никакого участия!..
– За что тебе дать пенсию, когда ты сам говоришь, что только и делал, что по женщинам ездил и в карты играл?
– Я про себя не говорю! – возразил граф. – А говорю вообще про дворянство; я же – слава богу! – вон у меня явилась способность писать проекты; я их более шести написал, один из них уже и утвержден, так что я недели через две пятьдесят тысяч за него получу; но комизм или, правильнее сказать, драматизм заключается в том, что через месяц я буду иметь капитал, которого, вероятно, хватит на всю остальную мою жизнь, но теперь сижу совершенно без денег, и взять их неоткуда: у дочери какой был маленький капиталец, перебрал весь; к этим же разным торгашам я обращаться не хочу, потому что люблю их держать в почтительном отдалении от себя, чтобы они мне были обязаны, а не я им!
Бегушеву было отвратительно и омерзительно слушать вранье графа Хвостикова. Он очень хорошо знал, что граф в ноги бы готов был каждодневно кланяться этим торгашам, если бы только они ему денег давали.
– Не можешь ли ты дать мне взаймы тысячи три на весьма короткое время? – хватил Хвостиков, желая сразу ошеломить Бегушева.
– Нет, не могу! – отвечал тот.
– Отчего?
– Много очень, сумма велика.
– В таком случае дай хоть две тысячи по крайней мере.
– И то много! – повторил Бегушев монотонным голосом.
– Ну тысячу, черт возьми, – произнес, как бы даже смеясь, граф.
– И это велика сумма! – как кукушка куковал Бегушев.
– Что ж за деньги тысяча… велики ли это? – воскликнул с удивлением граф.
Бегушев на это молчал.
– Но какою же, собственно, суммою, не стесняя себя, ты можешь ссудить меня? – продолжал граф с какою-то уже тоскою в голосе.
– Я не знаю! – отвечал с убийственным равнодушием Бегушев.
– Пятьсот рублей тебя не стеснит?
– Стеснит.
– А двести стеснит?
– Стеснит!
– Но неужели даже ста рублей ты не можешь мне дать?.. – заключил граф.
Бегушев на это некоторое время молчал.
– Сто, пожалуй, могу! – умилостивился он, наконец. – Но только не взаймы, а так дам, без уплаты.
– Как без уплаты? – спросил граф, по-видимому совершенно счастливый тем, что ему и сто дают. – Это, знаешь, немного выйдет щекотливо!
– Как хочешь! У меня правило: взаймы никому не давать, а так помогать, – сколько могу, помогаю!
– Это, конечно, очень великодушно с твоей стороны, но все-таки согласись, что принять таким образом… хоть мы и товарищи старые… Обстоятельства мои, конечно, ужасны; я теперь тебе прямо скажу, что я нищий, ездящий в карете потому, что каретник мне верит еще, но в мелочных лавочках не дают ни на грош!
Бегушев на это молчал.
– Ну, дай хоть без уплаты, если не хочешь менять своего правила! – почти как-то выкрикнул граф Хвостиков.
Бегушев вынул бумажник и подал графу сторублевую бумажку.
– Merci, mon cher, merci!..34 До конца дней моих не забуду твоего одолжения.
У графа даже слезы на глазах навернулись при этом.
– Не смею тебя больше беспокоить, – продолжал он, вставая и берясь за шляпу. – Еще раз тебя благодарю, – заключил он и, дружески пожав руку Бегушеву, пошел от него весьма гордой походкой.
По уходе графа Бегушев поднял кулак на небо и заскрежетал зубами.
– О негодяй! О мерзавец! – заревел он на весь дом, так что находившаяся в соседней комнате Домна Осиповна с испугом вбежала к нему.
– Что такое с тобой, Александр? – спросила она.
– Мерзавец!.. Негодяй! – продолжал Бегушев свое, потрясая кулаками.
– Граф Хвостиков – это, вероятно, мерзавец? – говорила Домна Осиповна, видевшая в зеркале из соседней комнаты, кто был у Бегушева.
– Мне в глаза, каналья, говорит, что он три тысячи душ промотал, тогда как у него трех сот душонок никогда не бывало; на моих глазах всю молодость был на содержании у старых барынь; за лакейство и за целование ручек и ножек у начальства терпели его на какой-то службе, а теперь он оскорбляется, что ему еще пенсии не дали. До какой степени в людях нахальство и лживость могут доходить!.. За это убить его можно!
– Ах, Александр, как тебе не совестно сердиться на такие пустяки! – произнесла Домна Осиповна, действительно не понимавшая, что такое тут могло вывести Бегушева из себя. – Но зачем же, собственно, он приезжал к тебе?
– Затем, разумеется, чтобы денег просить, – отвечал скороговоркой Бегушев.
– И ты дал, конечно?
– Но это черт с ним, дал не взаймы только, а так! Главное, зачем это ломанье и коверканье пред мной! Это, наверное, изволил пустить его Прокофий! Ну, я, наконец, разделаюсь с ним! Эй!.. Прокофья ко мне!
– Саша, умоляю тебя не беспокоиться и плюнуть на все это!.. – упрашивала его Домна Осиповна.
– Нет-с, нет, довольно этот господин надругался надо мной!.. Прокофья!..
Прокофий, наконец, явился. Лицо его было совершенно покойно.
– Кто принимал графа Хвостикова? – спросил почти страшным голосом Бегушев.
– Я-с, – отвечал мрачно и угрюмо Прокофий.
– Для чего ж ты это сделал? – продолжал Бегушев, едва сдерживая себя. – Ты, значит, окончательно решился не исполнять ни одного моего приказания?
– Никак нет-с; я все ваши приказания исполняю, – отвечал Прокофий и явно уже рассмеялся.
– А это вот недавнее мое приказание, – когда я сказал, чтобы ты никого не принимал, а ты принял графа.
– Я не принимал его.
– Как же сейчас сказал, что принял, а теперь – не принимал.
– Не принимал-с! – повторил Прокофий. – Он спрашивает: «Дома ли вы-с?» Я говорю: «Дома!» и хотел сказать, что вы не принимаете, а он и пошел сам!.. Не за волосы же мне его хватать и останавливать!
– Разве так следовало отвечать?.. Ты должен был прямо сказать, что дома нет, а то – дома и не принимает! Я не министр еще пока; этим могут обидеться.
Прокофий злобно усмехнулся.
– Обидятся!.. Как же!.. Мало еще их ездит! – произнес он.
Бегушев уж и не знал, сердиться ли ему на Прокофья, или нет.
– Ты был дурак, есть дурак и будешь им до смерти! – проговорил он.
У Прокофья еще больше перекосила злоба рот.
– У вас, известно, я во всем виноват; вот теперь горничная ихняя, – продолжал он, заметно возвышая голос и показывая на Домну Осиповну, – сидит у нас в кухне и просится сюда, я и в том виноват?
– Как горничная? – произнесли в один голос Бегушев и Домна Осиповна.
– Горничная-с!.. Супруг ихний приехал к ним и требуют их к себе, – продолжал Прокофий.
– Муж? – произнесла Домна Осиповна, как бы совершенно удивленная и потупляя в землю глаза.
– Это что такое значит? – спросил ее тоже удивленный и пораженный Бегушев.
– Не знаю, я сейчас пойду и расспрошу горничную, – проговорила Домна Осиповна и хотела было идти.
– Лучше позовите ее сюда: я тоже хочу узнать и расспросить ее, – остановил Домну Осиповну запальчиво Бегушев. – Позови сюда горничную! – приказал он затем Прокофью.
Тот пошел и почти громким голосом произнес:
– То вот зови у них, то нет!
Но Бегушев и Домна Осиповна, под влиянием услышанной новости, и не слыхали этого.
– Он писал вам, что будет и приедет сюда? – спрашивал Бегушев.
– Ничего не писал! – едва достало силы у Домны Осиповны ответить ему.
Пришла горничная.
Домна Осиповна поспешила расспрашивать ее.
– Михайло Сергеич приехал?
– Да-с! – отвечала та.
– Один?
Горничная несколько позамялась.
– Да говори, все говори… Не один? – настаивала Домна Осиповна.
– Не один-с!.. С этой дамой какой-то.
– Где ж они?.. У меня в доме?
– У нас внизу.
– И поэтому Михайло Сергеич тебя послал за мной?
– Никак нет-с; они только спросили, что могут ли вас видеть? Я им сказала, что вы уехали, а потом переговорила с кухаркой, та и говорит: «Съезди за барыней!»
– Мне надобно ехать! – сказала Домна Осиповна.
– Если нужно, то конечно, – отвечал Бегушев.
– Но вы вечером приезжайте – узнать эту загадку!.. Я вовсе не намерена стеснять себя для господина Олухова, – проговорила Домна Осиповна и, торопливо надев шляпку, уехала вместе с горничной.
Бегушев остался один, как громом пришибленный. Он все задавал себе вопрос: зачем приехал муж к Домне Осиповне? Она несколько раз, и особенно последнее время, говорила ему, что у ней с ее супругом прерваны всякие человеческие сношения! Но, может быть, по какому-нибудь совершенно случайному обстоятельству он заехал сюда на короткое время? Однако он приехал с какой-то госпожой своей – это что значит? Тут Бегушев терял всякую нить к объяснению.
Чтобы сократить время до вечера, он гулял по Тверскому бульвару, ранее обыкновенного отобедал, выпил больше вина, чтобы заснуть после обеда, и все-таки не заснул. Какой-то и на что-то мучительный гнев терзал его. Наконец, дождавшись вожделенных семи часов, Бегушев поехал к Домне Осиповне. Подъезжая к дому ее, он увидел, что верхний и нижний этажи его были освещены. На звонок Бегушева горничная сейчас же отворила ему дверь. Он прямо прошел в известный нам кабинет. Там сидела Домна Осиповна и была вся в слезах. Поняв всю тяжесть подвига, на который обрекала себя, она тоже страдала не менее Бегушева и тут только узнала, до какой степени любила его!.. Что если он оставит и покинет ее?.. Как и чем ей тогда будет наполнить жизнь! Очертя голову и не зная, чем все это разрешится, она ждала его. Бегушев, почти не поздоровавшись с ней, сел на свое обычное кресло.
– Что ж, объяснилось, что это такое? – спросил он.
– Объяснилось! – отвечала Домна Осиповна и утерла платком свои запекшиеся губы.
– Он надолго приехал?
– Да.
Бегушев, по обыкновению, побагровел в лице.
– С какой же целью?
– С целью, что… – начала Домна Осиповна, овладев несколько собой. – Я тебе говорила, кажется, что у мужа есть дед-сибиряк, богач?
– Говорила.
– Он там через кого-то узнал, что муж не живет со мной… Вдруг пишет ему, что он лишит его наследства пяти миллионов, если он не сойдется со мной.
– Да, вот какая причина!..
И Бегушев сердито постучал ногою.
– Причина очень важная, – произнесла с грустной усмешкой Домна Осиповна.
– Для кого как! – подхватил Бегушев.
– Мужа так это поразило, он умоляет теперь меня, чтобы я позволила ему это сделать! – продолжала Домна Осиповна.
Бегушев еще больше побагровел.
– И вы позволили ему? – спросил он.
– Я не сочла себя вправе не позволить, – отвечала Домна Осиповна.
Она была велика в эти минуты по степени той борьбы, которую переживала внутри, и той власти, какую обнаруживала над собой.
Бегушев провел рукой по своей довольно еще густой гриве волос.
– Наши отношения поэтому должны быть кончены? – спросил он с дрожанием в голосе.
– Зачем же кончены? – спросила с кроткой усмешкой Домна Осиповна. – Я схожусь с мужем для виду только; мы будем только жить с ним под одной кровлей… Я даже ему сказала, что люблю тебя!
Бегушев при этом поглядел ей пристально в лицо.
– Главное, – снова продолжала она, – что я мужу всем обязана: он взял меня из грязи, из ничтожества; все, что я имею теперь, он сделал; чувство благодарности, которое даже животные имеют, заставляет меня не лишать его пяти миллионов наследства, тем более, что у него своего теперь ничего нет, кроме как на руках женщина, которую он любит… Будь я мужчина, я бы возненавидела такую женщину, которая бы на моем месте так жестоко отнеслась к человеку, когда-то близкому к ней.
Бегушев понимал, что в словах Домны Осиповны была, пожалуй, большая доля правды, только правда эта была из какого-то совершенно иного мира, ему чуждого, и при этом почему-то, неведомо для него самого, пронесся перед ним образ Натальи Сергеевны. Бегушев припомнил, как она приехала к нему на гауптвахту, когда он содержался там за дуэль с ее мужем, припомнил, как она жила с ним в лагере на Кавказе и питалась одними сухарями с водой. От окончательно прилившей крови к голове Бегушев встал и начал ходить по комнате. Домна Осиповна ожидала, что сейчас вот разразится над ней буря, и трепетала всеми нервами; но Бегушев только сел на довольно отдаленное кресло и понурил голову. Домна Осиповна видела, что он сильно страдает.
– Я не знаю, собственно, что тебя так сильно может тут тревожить? – спросила она тихим-тихим голосом.
– Меня? – переспросил Бегушев.
– Да.
– Ложь – всеобщая, круговая, на которой должна устроиться вся будущая жизнь наша! – проговорил он.
– Сходясь с замужней женщиной, надобно было быть готовым на это! – сказала Домна Осиповна опять тихим голосом.
– Но я полагал, что ты не имеешь к мужу никаких обязательств – ни нравственных, ни денежных!..
Разговор этот был прерван приходом горничной, которая доложила Домне Осиповне, что Михаил Сергеевич просит позволения прийти к ней.
– Хорошо, я тебе сейчас скажу! – ответила ей торопливо Домна Осиповна.
Горничная ушла.
– Муж может прийти ко мне? – спросила Домна Осиповна Бегушева.
– Конечно!.. – разрешил тот.
Домна Осиповна вышла и что-то приказала горничной.
Супруг ее вскоре явился. Оказалось, что он почти еще молодой человек (Олухов был ровесник жене своей), очень недурен собой, весьма приличный в манерах. Он вошел заметно сконфуженный. Домна Осиповна познакомила его с Бегушевым.
– Муж мой!.. Александр Иванович Бегушев, – сказала она.
Тот и другой поклонились друг другу.
– Как я вам благодарен, – начал Олухов первый, – жена рассказывала мне, что за границей вы были так добры к ней, приняли такое в ней участие, когда она была больна…
Бегушев на это молчал. В воображении его опять носилась сцена из прошлой жизни. Он припомнил старика-генерала, мужа Натальи Сергеевны, и его свирепое лицо, когда тот подходил к барьеру во время дуэли; припомнил его крик, который вырвался у него, когда он падал окровавленный: «Сожалею об одном, что я не убил тебя, злодея!»
Домна Осиповна видела необходимость уж с своей стороны поддержать разговор.
– Я и нынешнее лето непременно поеду за границу, – сказала она как будто бы мужу.
– Что ж, можно, – отвечал тот, – а я останусь по делам в Москве…
– Вы на постоянное жительство переехали в Москву? – спросил его Бегушев.
Олухов заметно растерялся.
– Не думаю, чтобы совсем! От обстоятельств это будет зависеть!.. – проговорил он и затем обратился к жене: – Я пришел к тебе, чтобы ты приписала в письме моем к дедушке.
– Давай! – сказала Домна Осиповна и, взяв у мужа приготовленное им письмо к деду, подошла к своему столику и принялась писать.
Бегушев и Олухов сидели молча.
Домна Осиповна спешила дописать письмо, чтобы снова поддержать беседу; но когда она кончила, то Бегушев уже взялся за шляпу. Домна Осиповна обмерла.
– Куда же вы так рано? – сказала она, подавая небрежно письмо мужу.
– Я устал, и при том нездоровится, – произнес Бегушев сколько только мог ласковым голосом; потом он раскланялся с Олуховым и пошел.
Домна Осиповна пошла проводить его.
В гостиной она его остановила.
– Послушай, ты сердит на меня, ты взбешен? – спросила она задыхающимся голосом.
– Нет же! – отвечал Бегушев.
– Но отчего ты такой ужасный, страшный?..
– Оттого, что, как я тебе и говорил, ложь воцарится во всех нас, как это и было нынешний вечер! – отвечал ей знаменательно Бегушев.
– Это ничего, все устроится! – полувоскликнула Домна Осиповна. – Люби только меня, а я тебя безумно, страстно люблю! Приедешь завтра?..
– Приеду! – отвечал Бегушев и снова пошел.
Домна Осиповна закрыла себе сначала глаза рукой, провела потом этой рукой по лицу и, с свойственной ей силой характера овладев, наконец, собою, возвратилась в кабинет.
Бегушев, выйдя на улицу, не сел в экипаж свой, а пошел на противоположный тротуар и прямо заглянул в освещенные окна кабинета Домны Осиповны. Он увидел, что Олухов подошел к жене, сказал ей что-то и как будто бы хотел поцеловать у ней руку. Бегушев поспешил опустить глаза в землю и взглянул в нижний этаж; там он увидел молодую женщину, которая в домашнем костюме разбирала и раскладывала вещи. Бегушеву от всего этого сделалось невыносимо грустно, тошно и гадко!