Глава X
Вскоре по возвращении Бегушева в Москву у него в доме, сверх графа Хвостикова, появилась еще новая жилица. В самый первый день, как он приехал и едва только успел немного отдохнуть с дороги, к нему вошел Прокофий и с глупо-глубокомысленным видом проговорил:
– Ваша сестрица Аделаида Ивановна здесь!
– Ты почему знаешь?
– Они с месяц еще тому назад заезжали и приказывали, чтобы когда вы приедете, прислать им сказать.
– Где ж она живет? – спросил Бегушев.
– Да тут… так… в каких-то комнатках, у дьячка.
– У какого дьячка?
– Как этот приход, не помню… недалеко от нас!.. Зеленая этакая церковь… – бестолково объяснил Прокофий.
– Но зачем сестра приехала сюда?
Прокофий придал еще более глубокомысленное выражение своему лицу.
– Надо быть, для свиданья с вами, и там тоже… Мало ли что они говорили, разве их разберешь!
– Поздравляю!.. Слов человеческих начинаешь уж не понимать!.. – сказал Бегушев. – Поди, позови ко мне Минодору, она толковей тебя расскажет.
Прокофий, по обыкновению, обиделся.
– Что ж толковей!.. Разве женщина может быть супротив мужчины, – проговорил он недовольным тоном.
– Позови, – повторил свое приказание Бегушев.
Прокофий нехотя пошел.
– Поди, барин тебя зовет, – сказал он жене, и когда та пошла, произнес ей насмешливо вслед: – Докладчицу какую нашел себе, ишь ты!
Минодора объяснила Бегушеву, что Аделаида Ивановна приехала в Москву по делам своим.
– Я недавно у них была, – рассказывала она, – и Аделаида Ивановна сами мне говорили, что они в хозяйстве своем очень расстроились: запашку, какая у них была, – мужики не слушаются, не запахивают; дом тоже очень ветх… боятся, чтобы пол или потолок не провалился.
– Отчего она в мою усадьбу не переедет… там все новое.
– Церемонятся!.. Не желают вас стеснить… Окромя того, – это уж их Маремьяша по секрету мне сказала, – что Аделаида Ивановна приехала сюда долги собирать: им очень многие должны!
– Ох, уж мне эти долги ей! – произнес с досадой Бегушев и застучал ногой.
– И, здесь живя, очень нуждаются, – заключила Минодора.
Бегушев продолжал стучать ногою.
– Так как ты знаешь, где сестра живет, то после обеда вели заложить карету и поезжай за ней.
– Слушаю-с! – сказала Минодора и ушла.
Аделаида Ивановна – родная сестра Бегушева – была лет на десять старше его. Он ее очень любил, но в то же время она выводила его иногда совершенно из терпения: из очень значительного родительского наследства Бегушев отделил Аделаиде Ивановне втрое более, чем ей следовало, и впоследствии благодарил бога, что не отдал ей половины, как он думал вначале, – Аделаиде Ивановне нисколько бы это не послужило в пользу! По всему существу своему Аделаида Ивановна была кротчайшее и добрейшее существо в мире: хорошо для своего времени образованная, чувствительная, сентиментальная, превосходная музыкантша – и не по ученью, а по природному дарованию, – она очень также любила поля, луга, цветы, ручейки и всех почти животных. Замуж Аделаида Ивановна не пошла, хоть и были у ней женихи, не потому, чтобы она ненавидела мужчин, – о, нет! – она многих из чих уважала, с большим удовольствием и не без некоторого кокетства беседовала с ними, но в то же время как-то побаивалась, а еще более того стыдилась их. Главною же страстью Аделаиды Ивановны было ее стремление к знакомству и даже к дружбе хоть и с захудалыми, но все-таки аристократическими семействами. Это более всего бесило Бегушева. «Какой ты интерес видишь в этой затхлой среде?» – восклицал он, когда она начинала бесконечно длинное повествование о ком-нибудь из своих друзей.
При таком восклицании брата Аделаида Ивановна вспыхивала, конфузилась очень… «Il etait hors de lui dans се moment»57, – говорила она потом по секрету некоторым своим подругам. Собственно для этих знакомых Аделаида Ивановна жила по зимам в Москве, сама их посещала, они ее посещали, уверяли в уважении и любви и вместе с тем занимали у ней деньги. Аделаида Ивановна с наслаждением отсыпала им все, сколько у нее было, и в прежнее время некоторые из этих знакомых возвращали ей вполне всю сумму, а другие аккуратно платили проценты, причем Аделаида Ивановна отнекивалась, зажимала себе уши, и ее почти силою надо было заставить взять деньги. Но с отменою крепостного права, этого единственного источника благосостояния для многих дворян, она не стала получать от своих высокоблагородных знакомых ни капиталов, ни процентов, а между тем в этих розданных ею деньгах заключалось почти все ее состояние, так что Аделаида Ивановна вынужденною нашлась на безукоризненно правильном французском языке и в самых мягких выражениях напомнить своим должникам об уплате ей хотя частички; но ни от кого из них она и ответа даже не получила. Брату Аделаида Ивановна долго не объясняла своего положения, наконец, решилась и написала ему все откровенно. Бегушев, заранее это предчувствовавший, выслал ей денег, присовокупив к тому, что если и впредь она будет нуждаться, так не стеснялась бы и относилась к нему; но Аделаида Ивановна редко его обременяла и перебивалась кое-как!.. Из слов Минодоры Бегушев понял, что у сестры очень тонко, и ему пришло в голову взять к себе Аделаиду Ивановну и поселить ее в своем московском доме до конца дней. Графа Хвостикова он тоже решился держать до конца дней.
Часов в восемь Минодора привезла в карете Аделаиду Ивановку, которая после езды на тряских извозчичьих пролетках с удовольствием проехалась в покойном экипаже. Минодора, выскочив первая, почтительно высадила ее из кареты Аделаида Ивановна хоть и совершенно уже была старушка, но еще довольно свежая, благообразная, несколько похожая на брата, – росту небольшого, кругленькая, с белыми пухленькими ручками, которые все унизаны были на пальцах кольцами, носимыми по разным дорогим для нее воспоминаниям: одно кольцо было покойной матери, другое тетки, третье подруги, четвертое – с раки Митрофания. Одета Аделаида Ивановна была несколько по-старинному, но чопорно и со вкусом. Минодора хотела было вести ее под руку на лестницу.
– Нет, нет, голубушка, не трудись! – сказала кротким голосом Аделаида Ивановна.
То, что она становится стара и слаба, Аделаида Ивановна тщательно скрывала от всех, не желая никому быть в тягость.
Встреченная Бегушевым в гостиной, она бросилась ему на шею и начала целовать его.
– Брат и друг, как я счастлива, что вижу тебя! – повторяла она неоднократно.
Бегушев поспешил ее усадить в покойное кресло.
– Ну что, здоров ли ты? – говорила старушка, ласково-ласково смотря на него.
– Здоров! – отвечал Бегушев.
– Но похудел, и, знаешь, значительно похудел, но это хорошо, поверь мне!.. Полнота не здоровье!.. Я это чувствую по себе!.. Но ты еще молодец – смотри, какой молодец!.. Чудо что такое!
Брата своего Аделаида Ивановна находила полнейшим совершенством по уму, по благородству чувств и по наружности… О, наружность его была неотразима!.. По этому поводу она многое видела и слышала.
– Отчего ты не остановилась у меня в доме, а где-то у дьячка? – спросил ее Бегушев.
Аделаида Ивановна при этом слегка покраснела.
– Как же у тебя?.. Тебя не было!.. Ты человек холостой!.. Приехал бы, и я могла стеснить тебя.
– Никогда ты не можешь меня стеснить ни в чем! Завтра же извольте переезжать ко мне. Я тебе отведу твою прежнюю половину.
– Ах, помню я ее, – сказала Аделаида Ивановна и приостановилась ненадолго, как бы не решаясь докончить то, что ей хотелось сказать. – У меня со мной горничная здесь, Маремьяша, и ты, я думаю, знаешь, что мы не можем жить ни я без нее, ни она без меня, – объяснила она, наконец.
– Переезжай, конечно, и с Маремьяшей! – разрешил ей Бегушев, всегда, впрочем, терпеть не могший эту Маремьяшу и хорошо знавший, что это за птица.
– Вот за это merci, grand merci!58 – произнесла старушка. – Но это еще не все, – продолжала она и при этом уж засмеялась добродушнейшим смехом, – со мной также и мои болонки… их целый десяток… прехорошенькие все!.. Я боюсь, что они тебя будут беспокоить!
– Чем они могут меня беспокоить, – вели только их держать на твоей половине!
– Конечно, на моей, – подхватила Аделаида Ивановна, – куда ж их, дурочек, сюда пускать, хоть я уверена, что когда ты их увидишь, особенно Партушку, ты полюбишь ее… она всеобщая любимица… я ее потому Парту и прозвала… comprenes vous?59 Всюду и везде…
Бегушеву отчасти становилось уж и скучно слушать сестру, но та, ободренная его ласковым приемом, разболталась до бесконечности.
– А Натали-то, Натали! – говорила она, грустно покачивая головой. – Кто бы мог подумать: какая цветущая, здоровая… у меня до сих пор сохранился ее портрет. – Аделаида Ивановна некогда принимала самое живое и искреннее участие в первой любви брата. – Если ты так добр, – продолжала она далее, – что приглашаешь меня жить у тебя, то я буду с тобой совершенно откровенна: я приехала сюда, чтобы попугать некоторых господ и госпож! – Лицо старушки приняло при этом несколько лукавое выражение. – И теперь вот именно, в сию минуту, мне пришла мысль… Не знаю, одобришь ли ты ее!.. – рассуждала она. – Я думаю пригласить их сюда, к тебе в дом, и в присутствии твоем спрошу их, что когда же они мне заплатят?.. Что они тогда ответят, любопытно будет!..
Лицо Аделаиды Ивановны при этом дышало окончательным лукавством; она сама в себе, в совести своей, считала себя очень лукавою, в чем и каялась даже священнику, который каждый раз ее успокоивал, говоря: «Какие-с вы лукавые, не подобает вам думать того!»
– Ответят то же, что и не в моем присутствии, то есть обманут тебя! – возразил ей Бегушев.
– О, нет, это не такие люди!.. В них point d'honnetir60 очень силен; кроме того, тебя побоятся… Они очень тебя уважают и все рассказывали мне, что часто встречали тебя за границей и что на водах, где они видели тебя, ты будто бы постоянно гулял с какой-то прехорошенькой дамой!
И старушка засмеялась стыдливым смехом.
На этих словах Аделаиды Ивановны вдруг точно из-под земли вырос граф Хвостиков, который с самого еще утра, как только успел умыться и переодеться с дороги, отправился гулять по Москве.
В этом отношении граф Хвостиков представлял собою весьма любопытное психическое явление: где бы он ни поселялся или, точнее сказать, где бы ни поставлена была для него кровать – в собственной ли квартире, в гостинице ли, или в каком постороннем приютившем его доме, – он немедля начинал в этом месте чувствовать скуку непреодолимую и нестерпимое желание уйти куда-нибудь в гости!
В настоящем случае Хвостиков прямо продрал на Кузнецкий мост, где купил себе дюжину фуляровых платков с напечатанными на них нимфами, поглазел в окна магазинов живописи, зашел потом в кондитерскую к Трамбле, выпил там чашку шоколада, пробежал наскоро две – три газеты и начал ломать голову, куда бы ему пробраться с визитом. Зайти к кому-нибудь из мужчин он несколько стеснялся, заранее предчувствуя, что те, вероятно, слышавшие о его все-таки прикосновенности к делу Хмурина, будут сухи с ним. Гораздо приятнее было бы к даме какой-нибудь! «К Домне Осиповне, – чего же лучше!» – пришла ему вдруг счастливая мысль, и он, не откладывая времени, вышел из кондитерской, взял извозчика и покатил в Таганку; но там ему сказали, что Домна Осиповна переехала на Никитскую в свой большой дом. Графу Хвостикову было немножко это досадно, но он решился поставить на своем и на том же извозчике отправился на Никитскую. Его приняли. Проходя новое помещение Домны Осиповны, Хвостиков увидел, что оно было гораздо больше и с лучшим вкусом убрано, чем прежде. Квартиру эту для Олуховых планировал, отделывал и даже меблировал, по своему усмотрению, Янсутский. Домна Осиповна сидела в гостиной разодетая и подкрашенная. Графу Хвостикову Домна Осиповна почему-то очень обрадовалась.
– Здравствуйте, граф, садитесь и рассказывайте! – говорила она голосом, исполненным любопытства, и показывая ему на кресло возле себя.
Граф сел и в первые минуты не знал, как себя держать: веселым или печальным.
– Послушайте, – начала Домна Осиповна, – мне Янсутский писал, – не знаю даже, верить ли тому, – что будто бы Лиза скрылась от Тюменева?
Граф понял, что ему приличнее быть печальным.
– Да-с! – ответил он и вздохнул.
– И полюбила другого?
– Другого!
– Кого?
– Одного мальчишку… не имеющего даже места.
– Сумасшедшая! – произнесла с оттенком негодования Домна Осиповна.
– Хуже, чем сумасшедшая! Она крест мой! – сказал на это граф. – Я столько последнее время перестрадал…
– В одном отношении она, по-моему, права, – перебила его Домна Осиповна, – что любить молодого человека приятнее, чем такого противного старикашку, как Тюменев; но что же делать?.. В ее положении надобно было подумать и о будущем!
– О будущем Лиза никогда не думала, – подхватил граф, сам-то пуще всего думавший когда-нибудь о будущем. – Но ваше как здоровье? – спросил он Домну Осиповну.
– Так себе, ничего!.. Дрязги у меня опять разные начались.
– С кем?
– Семейные! – Более этого Домна Осиповна ничего не объяснила и сама спросила графа: – Зачем вы в Москву приехали и где живете?
Граф грустно улыбнулся.
– Где ж мне жить, кроме Москвы, а обитаю я у Бегушева, вместе с ним и приехал из Петербурга.
– У Бегушева?.. – повторила Домна Осиповна не без любопытства.
– У него!.. Его благодеяниями существую… Это такой благородный и добрейший человек!
На это замечание графа Домна Осиповна сделала небольшую гримасу.
– Что он человек благородный, – это может быть, но чтобы добрейший был, не думаю!
– И добрый!.. Его надобно хорошо узнать!
– Я его знала хорошо, но доброты в нем не замечала, – возразила с усмешкою Домна Осиповна и потом, как бы совершенно случайно, присовокупила: – Мне, не помню, кто-то рассказывал, что последнее время он поседел и постарел!
– То и другое есть!.. Страшно хандрит… невероятно.
Домне Осиповне хотелось спросить, о чем именно хандрит Бегушев, однако она удержалась; но когда граф Хвостиков стал было раскланиваться с ней, Домна Осиповна оставила его у себя обедать и в продолжение нескольких часов, которые тот еще оставался у ней, она несколько раз принималась расспрашивать его о разных пустяках, касающихся Бегушева. Граф из этого ясно понял, что она еще интересуется прежним своим другом, и не преминул начать разглагольствовать на эту тему.
– Бегушев – удивительный человек!.. Натура особенная!.. Не нам, дюжинным людям, чета.
– В чем же это особенность его видна? – спросила Домна Осиповна.
– Во всем-с! Я, в Петербурге живя, каждый день почти виделся с ним и, замечая, что он страдает и мучится, стал, наконец, усовещевать его: «Как тебе, говорю, не грех роптать на бога: ты у всех в почете… ты богат, и если с тобой бывали неприятные случаи в жизни, то они постигают всех и каждого!» – «И каждый, – говорит он, – принимает эти случаи различно: на одних они нисколько не действуют, а у других почеркивают сразу всю их жизнь!» Согласитесь вы, сказать такую мысль может только человек с байроновски глубокой душой.
Домна Осиповна слушала это, задумчиво глядя на красивые ногти своей руки.
– Словом, человек страдает о прошедшем и оплакивает его! – заключил граф.
Домна Осиповна на мгновение взяла себя за лоб.
– Очень жаль, если это так! Но только этого прошедшего не воротишь! – проговорила она.
– Почему? – спросил ее граф.
– Так, не воротишь! – повторила Домна Осиповна и не стала больше ни слова говорить о Бегушеве; но Хвостиков все-таки вынес из этого разговора твердое убеждение, что можно воротить это прошедшее и что он был бы очень рад способствовать тому!
Возвратясь домой и увидев сидящую с Бегушевым старушку, граф несколько удивился.
– Это сестра моя Адель! – пояснил ему Бегушев.
Граф Хвостиков при этом почему-то сконфузился, но потом сейчас же и поправился.
– Еще одна минута, и я бы догадался, с кем имею честь встретиться, так вы мало изменились!.. – говорил он, беря и целуя руку Аделаиды Ивановны. – Извините, я по-старинному…
Старушка сначала тоже не узнала его.
– Граф Хвостиков! – объяснил и ей Бегушев.
– А, граф Хвостиков!.. – произнесла своим добрым голосом Аделаида Ивановна, не без труда припоминая, что в одну из давнишних зим, когда она жила в Москве, граф довольно часто у ней бывал и даже занял у ней двести рублей, о которых она, по незначительности суммы, никогда бы, разумеется, не решилась ему сказать; но граф, тоже не забывший этого обстоятельства, все-таки счел за лучшее подольститься к старушке.
– Ну, что ваша музыка? – спросил он.
– Музыка? – переспросила не без удовольствия Аделаида Ивановна. – Играю еще… Фортепьян только у меня хороших нет!
– Здесь Вирт превосходный! – говорил Хвостиков, показывая рукой на стоявший в гостиной рояль. – Надеюсь, что вы подарите нам несколько ваших волшебных звуков!
– Да, поиграю как-нибудь, – отвечала Аделаида Ивановна, очень довольная любезничаньем графа.
В это время вошла Минодора и доложила ей:
– Ваша Маремьяша прислала сына дьячка сказать вам, что пора домой; затемнеет очень, и вы будете бояться ехать!
– Да, да, пора!.. – заторопилась старушка.
– Но карета готова ли? – спросил Бегушев.
– Подана-с… у крыльца, – отвечала Минодора.
Аделаида Ивановна расцеловалась с братом и при этом говорила:
– Какова Маремьяша моя? Каково усердие ее?
«Хороша, нечего сказать!» – думал про себя Бегушев, а вслух проговорил Минодоре:
– Адель завтра же переезжает ко мне!.. Скажи ты это Маремьяше этой!
– Скажу-с! – отвечала та.
Старушка пошла. Граф Хвостиков провожал ее. Она было хотела не позволить ему этого, но он следовал за ней и посадил ее под руку в карету.
В продолжение всего остального вечера граф Хвостиков не решался заговорить с Бегушевым о Домне Осиповне, но за ужином, выпив стакана два красного вина, отважился на то.
– Я сегодня, между прочим, был и даже обедал у Домны Осиповны, которая переехала близехонько сюда, на Никитскую, в свой новый дом.
– Для чего вы так поспешили? Я не знал, что вы такие с ней друзья! – заметил Бегушев, немного вспыхнувший от слов графа.
– Мы давно с ней дружны, – отвечал тот, – и я убедился… Впрочем, я не знаю, позволишь ли ты мне быть с тобою совершенно откровенным…
– Будь! – разрешил ему Бегушев.
Краска все более и более появлялась в лице его.
– Я убедился, – продолжал граф, – что она тебя до сих пор любит!
Бегушев окончательно вспыхнул.
– А при этом других двух любит и сверх того супруга обожает! – проговорил он с ядовитостью.
– Кого ж она любит?.. Неправда! – воскликнул граф.
– Но ты сам же рассказывал дочери твоей! – уличил его Бегушев.
– Я только говорил, что за Домной Осиповной ухаживают; может быть, даже не двое, а и больше… она так еще интересна! – вывернулся граф. – Но что я наблюл и заметил в последнее свиданье, то меня решительно убеждает, что любит собственно она тебя.
– Из чего ты это наблюл и заметил? – спросил его как бы с неудовольствием Бегушев.
– Слов ее я тебе не могу передать!.. Их, если ты хочешь, и не было; но эти улыбки, полугрустный трепет в голосе, явное волнение, когда она о тебе что-нибудь расспрашивала…
– Но что ж она расспрашивала обо мне? – допытывался Бегушев: ему в одно и то же время досаден и приятен был этот разговор.
– Опять-таки тоже многое и, пожалуй, ничего не расспрашивала!
– Фантазер! – воскликнул Бегушев и, встав со своего стула, так как ужин в это время уже кончился, пошел было.
– Нет, я тебе это докажу – хочешь? – говорил ему вслед Хвостиков.
– Чем?.. – спросил Бегушев, обертываясь к нему лицом.
– Тем, что помирю вас.
Бегушев махнул только на это рукой и ушел к себе в спальную.
Граф Хвостиков, оставшись один, допил все красное вино и решился непременно привести в исполнение то, что задумал.