Часть третья
Глава I
С наступлением великого поста Аделаида Ивановна каждый день начала ходить к заутрене и к обедне. В старом салопчике, старом капоре, ведомая под руку Маремьяшей, она часов в шесть утра направлялась по грязной, но подмерзшей мостовой в свой приход. Сухой великопостный звон раздавался по всей Москве; солнце в это время уже всходило, и вообще в воздухе становилось хорошо; по голым еще ветвям деревьев сидели, как черные кучи, грачи. Бегушев, не спавший ночи почти напролет, наблюдал все это из окна. Как он в эти минуты завидовал сестре и желал хоть день прожить ее безыскусственною жизнью!
В одно утро Аделаида Ивановна, выходя со своей половины, чтобы отправиться к заутрене, вдруг увидала Бегушева совсем одетым и даже в бекеше. Старушка перепугалась.
– Что это, друг мой, ты так рано поднялся? – спросила она.
– Я с тобой отправляюсь в церковь, – отвечал Бегушев.
– Ах, это хорошо!.. Очень хорошо!.. – подхватила с удовольствием Аделаида Ивановна: ей одно только не нравилось в брате, – что он мало молился.
Церковь в приходе Бегушева была маленькая, приземистая. Она точно присела и поушла в землю; при входе во внутрь ее надобно было перешагнуть ступеньку не вверх, а вниз; иконостас блистал сусальным золотом и ярко-малиновым цветом бакана62. Стенная живопись, с подписями внизу на славянском языке, представляла, для Бегушева по крайней мере, довольно непонятные изображения: он только и узнал между ними длинную и совершенно белую фигуру воскресающего Лазаря63. Заутрени наши состоят почти исключительно из чтения. Псаломщик, в пальто, стриженый и более похожий на пожилого приказного, чем на причетника, читал бойко и громко; но уловить из его чтения какую-нибудь мысль было совершенно невозможно: он точно с умыслом останавливался не на запятых, выкрикивал слова ненужные и проглатывал те, в которых был главный смысл, и делал, кажется, это, во-первых, потому, что сам плохо понимал, что читал, а потом и надоело ему чрезвычайно это занятие. Маремьяша, стоявшая около Аделаиды Ивановны, беспрерывно крестилась и при этом, для выражения своего усердия, она руку свою закидывала несколько на спину, чтобы сделать таким образом крестное знамение больше, и потом быстро, как бы на шалнере, сгибалась и точно так же быстро выпрямлялась.
Аделаида Ивановна, по слабости ног своих, молилась сидя и перебирала своими пухленькими ручками четки. У Бегушева тоже через весьма короткое время невыносимейшим образом заломило ноги, и он невольно опустился на ближайший стул. Вышел священник и, склонив голову немного вниз, начал возглашать: «Господи, владыко живота моего!» Бегушев очень любил эту молитву, как одно из глубочайших лирических движений души человеческой, и сверх того высоко ценил ее по силе слова, в котором вылилось это движение; но когда он наклонился вместе с другими в землю, то подняться затруднился, и уж Маремьяша подбежала и помогла ему; красен он при этом сделался как рак и, не решившись повторять более поклона, опять сел на стул. Скука овладела им невыносимая. Отправляясь с сестрой в церковь, Бегушев надеялся богомольем хоть сколько-нибудь затушить раздирающий его душу огонь, в которой одновременно бушевали море злобы и море любви; он думал даже постоянно ходить в церковь, но на первом же опыте убедился, что не мог и не умел молиться!.. В нем слишком много было рефлексии; он слишком много знал религий и понимал их суть!.. По окончании заутрени псаломщик вошел в алтарь и сказал священнику, что «господин Бегушев, этот богатый из большого дома, что на дворе, барин, желает с ним переговорить».
– Сюда пожалует? – спросил священник.
– Да-с!
– Очень рад!.. Я всегда готов к услугам Александра Ивановича, – произнес священник.
У Бегушева в доме каждый праздник обыкновенно принимали священников с их славлением и щедро им платили; только он сам редко к ним выходил, и место его заступали прежде Прокофий и Минодора, а теперь Аделаида Ивановна, а иногда и граф Хвостиков.
Войдя в алтарь, Бегушев пожал священнику руку, и тот ему тоже пожал.
– У меня к вам, батюшка, покорнейшая просьба, – начал Бегушев. – Вам, конечно, известны бедные прихожане ваши. Я желал бы им помочь, особенно многосемейным, больным и старым!
Такого рода просьбы священник никак не ожидал. Сначала он откашлянулся, а потом проговорил:
– Мы, признаться, не всех наших прихожан знаем; я вот поспрошу кой у кого.
– У меня брат-с родной – очень бедный чиновник без места!.. – проговорил псаломщик.
– Грех тебе, Иван Степанович, говорить это!.. – возразил ему священник. – Брат твой мог бы питаться!..
– И питался прежде, – перебил его дерзко псаломщик, – а тут как почти год в Титовке64 продержали…
– За что ж его в Титовке продержали? – спросил Бегушев.
– Невинно, без всякой причины, – отвечал псаломщик.
Священник и на это махнул рукой.
– Как без причины?.. У Иверских ворот облокатствовал: наплутовал там невесть сколько, а ты говоришь – без причины… – сказал он.
– Плутуют и у алтарей господних! – возразил опять дерзко псаломщик.
Бегушев ожидал, что они разбранятся.
– Так вы, батюшка, узнаете мне?.. – поспешил он отнестись к священнику.
– Непременно разведаю, у кого лишь можно, хоть все-таки советую вам справиться и в квартале, ибо там доскональнее это должны знать.
– В квартале? – спросил с удивлением Бегушев.
– В квартале… Потому что мы, священники, что ж? Придем в дом со славой, пославим и уйдем; а полицейский во всякое время вхож в дом и имеет право войти.
– Совершенная противоположность Англии: там пастор имеет право войти всегда в дом, а полисмен – никогда!
– Англия – страна просвещенная, – возразил священник, – а у нас, особенно последнее время, стало очень трудно жить духовенству; в нашем, примерно, приходе все почти дома скупили либо немцы, либо жиды; дворянство почти не живет в Москве… купечество тоже сильно ослабло в вере.
– Нынче причту помогать надо, вот кому! – заметил псаломщик.
– Пожалуй, что и так, – согласился с ним на этот раз священник.
Бегушев очень хорошо понял, что у священнослужителей лично для себя разгорелись глаза на его карман; а потому, сочтя за лишнее с ними долее разговаривать, он раскланялся и ушел. На паперти, впрочем, его нагнал трапезник, – это уж был совсем отставной солдат с усами, бакенбардами и даже в штанах с красным полинялым кантом.
– Ваше превосходительство, не пожертвуете ли чем-нибудь бедному трапезнику! – больше как бы отрапортовал он.
– Вы из духовного звания? – спросил его Бегушев.
– Сын протопопа, ваше превосходительство, и по несчастию… в трапезниках теперь очутился.
– Отчего?
– Оттого, что я тут маленько слаб!..
И трапезник щелкнул себя по галстуку.
– Тут много заливаете? – повторил Бегушев.
– Много-с! – подтвердил трапезник.
Такая откровенность его понравилась Бегушеву; он дал ему три рубля серебром. Трапезник быстро, так что Бегушев не успел остеречься, поцеловал у него руку.
– А это уж глупо! – сказал ему с досадой Бегушев.
– Виноват, ваше превосходительство, – отвечал трапезник, прикладывая руки по швам.
В тот же самый день, часов в одиннадцать утра, Бегушев решился сходить и в квартал, в надежде, что там не узнает ли чего-нибудь о бедных.
Выйдя из дому пешком, он обратился к первому же городовому.
– Где третий квартал помещается?.. – спросил он.
– Недалеко тут, ваше благородие, налево и во второй переулок направо, – отвечал городовой.
– Ты мне, любезный, не так отвечай, а скажи: в каком именно по названию переулке и в чьем доме?..
– Дому фамилию, ваше высокородие, я не запомню; переулка – тоже!
– В таком случае проводи меня или, может быть, и сам не найдешь?
Городовой рассмеялся добродушно.
– Как не найти, ваше благородие; только мне нельзя, – я на посту!
– Но у кого же мне узнать? – расспрашивал терпеливо Бегушев.
– Сейчас, ваше благородие, я кликну! – отвечал городовой и, побежав к будке, крикнул: – Самойлов!
На этот зов из будки выскочил другой городовой – в рубашке и с куском пирога во рту.
– В чьем доме квартал и как тут переулок этот зовут?.. Барин спрашивает! – сказал ему первый городовой.
– В Загрябовском переулке, дом Друшелева, – отрезал тот бойко и прожевывая в то же время пирог.
Бегушев пошел в Загрябовский переулок, прошел его несколько раз, но дома Друшелева нигде не было; наконец, он совершенно случайно увидел в одном из дворов, в самом заду его, дощечку с надписью: «3-й квартал». Дом же принадлежал Дреймеру, а не Друшелеву, как назвал его городовой. Когда Бегушев вошел в ворота, то на него кинулись две огромные шершавые и, видимо, некормленые собаки и чуть было не схватили за пальто, так что он, отмахиваясь только палкой, успел добраться до квартала.
Квартальный, молодой еще человек, при входе его поспешил встать.
– Что это у вас в общественном месте такие собаки, что пройти невозможно?.. – сказал ему Бегушев.
Квартальный пожал плечами.
– Что делать-с!.. Вы не поверите – всех городовых почти перекусали.
– Но чьи же они?
– Жильца одного!.. Адвоката без практики…
– Говорит, что он очень мнителен и держит собак, чтобы не обокрали его!.. – заметил старший письмоводитель.
– Да что у него украсть; ему и самому с собаками есть нечего! – возразил другой письмоводитель помоложе.
– Но полиция имеет же против этого какие-нибудь средства? – сказал Бегушев.
– Какие средства! – отвечал квартальный. – Должны составлять акты и представлять мировому судье, а тот сам собачник; напишет резолюцию, чтобы обязать владельца собак подпискою не выпускать собак из квартиры.
– Он в свою квартиру и не пускает их… все бегают по чужим кухням, – заметил опять старший письмоводитель.
– Этта тут повар из большой квартиры ловко огрел эту серую собачонку: целую кастрюлю кипятку кувырнул на нее! – рассказал письмоводитель помоложе.
Квартальный и вся прочая канцелярия его засмеялась.
Бегушев тем временем сел.
– Вам угодно что-нибудь приказать мне? – спросил его квартальный, по-прежнему стоя на ногах.
– Просьба моя вся состоит в том, чтобы вы мне сказали: есть у вас списки бедных вашего квартала? – проговорил Бегушев.
Вопрос этот так же удивил квартального, как и священника.
– У нас только паспорта записываются, – объяснил он, – мы стараемся наблюдать, чтобы просрочек не было и чтобы вся прислуга имела чернорабочие билеты.
– Только!.. – протянул Бегушев. – Но квартал, вероятно, вы обходите каждодневно и знаете всех его жителей?
– Извините… господин Бегушев, если я не ошибаюсь?..
– Бегушев, – подтвердил тот, – меня вот вы знаете!
– Я видал вас часто в театре, когда бывал дежурным, а квартал я не могу весь знать, потому что поступил сюда недавно.
– Но ваш помощник, может быть, знает?
– Не думаю!.. Он тоже недавно перешел.
– А вы не знаете? – обратился Бегушев к писарям.
– Мы вот с ними поступили, – отвечали те, показывая на квартального.
– В таком случае, предместник ваш не знает ли? – отнесся Бегушев к сему последнему.
– И того не думаю!.. Он также был тут недолго; но для какой, собственно, надобности вам нужны списки о бедных? – проговорил квартальный.
– Я желал бы помогать им немного!.. – пробормотал Бегушев.
Писаря при этом все переглянулись между собою.
– Для этого вам всего лучше обратиться в благотворительный дамский комитет… там все сведения есть об этом!.. – посоветовал квартальный.
– Не пойду я туда! – отозвался сердито Бегушев.
«Вот вам вселюбящая церковь наша и всеведущая полиция! – рассуждал он, идя домой, а затем ругнул всю Россию и больше всех самого себя: – Задумал я делать, чего совсем не умею; захотел вдруг полюбить человечество, тогда как всю жизнь никого не любил, кроме самого себя!»
Дома Бегушев, как нарочно, наскочил на довольно неприятную сцену.
Усевшись в своем кабинете, он услыхал, что в гостиной раздавался чей-то мало знакомый ему мужской голос, и спросил подававшего ему кофей лакея:
– Кто у нас?
– Князь Мамелюков приехал к Аделаиде Ивановне, – отвечал тот.
Бегушев сделал недовольную мину. Князь Мамелюков был один из должников Аделаиды Ивановны, которая, будучи почти каждодневно пилима Маремьяшей, что «когда же вы, сударыня, будете собирать долги?.. Когда ж?..» – написала, наконец, циркуляр ко всем своим должникам, приглашая их приехать к ней и поговорить с ней в присутствии ее брата. Князь Мамелюков явился первый. Бегушев, знавший его немного по обществу, всегда его презирал. Князь, при своей гордой и благородной наружности, был отъявленный аферист и прожектер, только не такой невинный, как граф Хвостиков. Он тоже писал проекты, но умел их и проводить. Аделаиде Ивановне он должен был тысяч сорок и, конечно, давным бы давно мог ей выплатить; но князь очень просто рассчитал, что старушка, по своей доброте, никогда не решится подать на него вексель ко взысканию. Время пройдет, десятилетняя давность минует, старушка, бог даст, умрет, и эти сорок тысяч останутся у него в кармане. Прибыв к Аделаиде Ивановне, князь начал с того, что поцеловал ее в плечо, а затем, слегка упомянув об ее письме, перешел к воспоминаниям о том, как покойная мать его любила Аделаиду Ивановну и как, умирая, просила ее позаботиться об оставляемых ею сиротах, а в том числе и о нем – князе. Старушка сильно начала поддаваться его влиянию, как вдруг появился Бегушев. Князь Мамелюков был несколько озадачен его приходом; Аделаида же Ивановна очень обрадовалась, что брат ее и друг пришел к ней на помощь. Бегушев и Мамелюков весьма сухо раскланялись между собою. Последний снова стал продолжать прежний разговор с Аделаидой Ивановной и как бы совершенно случайно объяснил, что старший брат его – атташе при посольстве. «Знаю, знаю!» – говорила старушка. – «А младший, Петя, ее любимец, вероятно скоро будет полковником!» – «Вот как, очень рада!» – произнесла она, мельком взглядывая на брата, которому начинало сильно надоедать слушать эту ни к чему не ведущую болтовню.
– Вы к сестре по делу вашему, конечно, приехали? – спросил он князя.
– Да, так, по маленькому, – отвечал тот с легкой улыбкой.
Он не полагал даже, что Бегушев знал об его долге Аделаиде Ивановне.
– Что ж, вам угодно будет заплатить ей деньги? – продолжал Бегушев.
Князь немного покраснел.
– К сожалению, теперь я не могу: я в совершенном безденежье!.. – сказал он.
– Тогда мы представим вексель ко взысканию!.. – отнесся Бегушев к Аделаиде Ивановне.
– Да, – едва достало духу у той проговорить: она почти вся дрожала.
– Но я именно о том бы и просил Аделаиду Ивановну, чтобы она мне отсрочила, – продолжал князь, окончательно смутившись. – Если угодно, я перепишу ей вексель?
– Сестре деньги-с нужны, а не векселя! – сказал ему резко Бегушев.
– Но Аделаида Ивановна сейчас была почти согласна!.. – заметил князь.
– Нет!.. Нет, я не могу согласиться!.. Я столько времени живу без копейки, благодеянием только брата!
– Александру Ивановичу есть, я думаю, из чего поддерживать вас!.. – проговорил с усмешкой князь.
– Считать в моем кармане, я полагаю, вы не можете, как не считаю я в вашем! – проговорил Бегушев, едва сдерживая себя.
– Нет, вы считаете некоторым образом, убеждая Аделаиду Ивановну непременно взыскать с меня деньги.
– Ах, нет, нет, это я сама! – повторила еще раз старушка, хоть и трепетным голосом.
– Очень жаль, – проговорил князь, вставая и натягивая перчатки, – что ни старое знакомство, ни дружба – ничто не может вас убедить подождать.
Не будь брата, Аделаида Ивановна непременно бы сказала, что подождать она может, – только недолго, но тут промолчала, потому что Бегушев на нее сурово смотрел.
Князь, раскланявшись, уехал.
– Князь, должно быть, очень, очень запутался в своих делах! – начала Аделаида Ивановна глубокомысленным голосом. – А в душе он благородный человек.
– Не серди ты меня, пожалуйста, этим «благородный человек»!.. Ты спроси, что о нем говорят в Петербурге… Его считают там за первейшего плута в России, а у нас, слава богу, плутов довольно, и есть отличные!
– Ну, ты очень строг! – возразила ему кротко Аделаида Ивановна.
– А ты очень добра. Вексель мне извольте сегодня же прислать, я его подам ко взысканию, – проговорил Бегушев и ушел.
Аделаида Ивановна осталась в совершенно расстроенном состоянии: брата не послушаться она боялась, но и взыскивать с князя ей было совестно и жаль его; от всего этого у ней так разболелась голова, что она не в состоянии даже была выйти к столу.
Бегушев решился допечь князя до последней степени и посадить его, если это нужно будет, даже в тюрьму. Хлопотать по этому делу он предположил сам, рассуждая, что помогать ему истинно несчастным вряд ли удастся; по крайней мере он будет наказывать негодяев, – и это тоже в своем роде доброе дело.
Вечером у Аделаиды Ивановны произошло еще новое свидание с одним из ее должников. Часов в восемь Бегушев сидел с графом Хвостиковым, и тот ему показывал фокусы из карт; ловкость Хвостикова в этом случае была невероятна: он с одной из карт произвел такую штуку, что Бегушев воскликнул: «Как вы могли ее украсть из-под моего носа?» – «Карта – это что! А вот если бы бог привел к осени украсть где-нибудь шубу!» – сострил Хвостиков. – «Не воруйте, к осени я вам подарю шубу!» – утешил его Бегушев. Граф усмехнулся и внутренне был очень доволен, зная, что если Бегушев сказал, так и сделает это. Вдруг раздался звук тяжело въехавшей на двор кареты.
– Кто бы это мог быть? – спросил Бегушев.
Граф Хвостиков поспешил встать, пойти и справиться.
– Сенаторша Круглова прислала к Аделаиде Ивановне внучка своего с гувернером, – проговорил он, вернувшись.
Бегушев рассмеялся.
– Младенцев уж начинают подсылать! – проговорил он.
Перед Аделаидой Ивановной между тем, опять-таки принявшей своих посетителей в гостиной, стоял прехорошенький собой мальчик, лет десяти, и за ним мозглый65 и белобрысый гувернер его.
– Бабушка больна, она не может к вам приехать, – лепетал на французском языке ребенок, – и она вам прислала! – заключил он, показывая большой пакет.
– C'est l'argent!66 – подхватил гувернер.
– О, благодарю, благодарю! – воскликнула на первых порах радостным голосом старушка.
Гувернер, взяв у ребенка пакет, разорвал его и начал считать деньги.
– Dix, trente, cinquante… cent roubles!67 – сосчитал он.
Лицо у Аделаиды Ивановны несколько вытянулось.
– Что ж это, проценты? – произнесла она тихим-тихим голосом.
– Je n'en sais rien, madame68, – отвечал гувернер. Аделаида Ивановна, впрочем, сейчас же помирилась и на этой сумме.
– Благодари, душенька, бабушку, очень благодари, – говорила она, целуя ребенка. – Но мне надобно дать вам записочку, что я получила деньги, – отнеслась она к гувернеру.
– Non, non, c'est inutile, madame!69 – отвечал гувернер и пояснил, что сенаторша не приказала брать никаких расписок от Аделаиды Ивановны.
Стук четырехместной кареты вскоре возвестил, что они уехали.
Проводив гостей своих, Аделаида Ивановна вошла к брату, стараясь иметь довольное лицо.
– А вот подруга моя, Оля, не так поступила, как князь: помнишь, я думаю, жену покойного сенатора Круглова?.. Она мне часть долга уплатила!
Бегушев уж и не спросил сестру, как велика была эта часть.
– Главное, она, бедная, очень больна, – продолжала Аделаида Ивановна, желая разжалобить брата в пользу своей приятельницы, – и присылала своего внучка, это тоже очень мило с ее стороны.
Бегушев молчал.
Аделаида Ивановна чувствовала, что он был недоволен ею.
– А вексель на князя Мамелюкова я тебе принесла!.. С него ты взыщи!.. – проговорила она, подавая ему вексель и думая хоть тем извинить в его глазах свою слабость в отношении сенаторши Кругловой.
Бегушев велел ей сделать на векселе бланковую надпись и положил его в карман себе.
Когда Аделаида Ивановна возвратилась в свою комнату, Маремьяша немедленно же спросила, сколько заплатила ей сенаторша; Аделаида Ивановна призналась, что всего сто рублей. Маремьяша принялась ее точить.
– Что это, сударыня, – затрещала она озлобленным голосом, – старушонка эта смеется, что ли, над вами? Мы – мужички, да и то не позволим так с собой делать!.. – И кончила свои выговоры тем, что взяла себе полученные Аделаидой Ивановной деньги в счет жалованья.
– Вы знаете хорошо князя Мамелюкова? – спросил Бегушев графа Хвостикова, когда сестра ушла.
– Очень хорошо.
– Что, он богат или только дутый пузырь?
– О, нет, напротив! – воскликнул граф. – И что ужасно обидно: я и князь в одно и то же время начали заниматься одною и тою же деятельностью – он в сотнях тысяч очутился, а я нищий!
«Потому что тот умен, а ты дурак!» – подумал Бегушев.
На другой день он отправился подать вексель князя Мамелюкова ко взысканию. Ему обещали, что недели через две он может надеяться взыскать по этому векселю, а если должник не заплатит, то посадить его в тюрьму.
Бегушев был очень этим доволен, но ненадолго: в ближайших номерах одной газеты он прочел, что действительный статский советник князь Мамелюков отправился на целый год за границу.
– Поди, ищи его там! – воскликнул Бегушев и разорвал газету на мелкие куски.