Благодетель
Ермолай сидел против потемневшего от времени большого зеркала в узорной деревянной раме, поплевывал на пальцы и тщательно ровнял пробор. При этом, важно прерывая разговор в связи со сложностями своего занятия, он говорил Анюте, примостившейся рядом на кончике стула:
– Так как ты есть сирота и никому не нужная, я буду твоим кормильцем и благодетелем. Станешь жить у меня вроде племянницы. Я тебя приспособлю к домашнему хозяйству. Поняла? А ты за мое добро старайся и чувствуй…
И вновь Анюта бегала по лавкам, готовила, мыла, штопала, стирала. Как-то незаметно, словно это само собой разумелось, стала с Ермолаем разделять ложе, жить как с мужем.
После первого раза Анюта, горячо переживая свой позор, разрыдалась. Ермолай облапил ее, поцеловал в мокрые глаза:
– Чего ты разошлась? Поживем, поживем, а там, глядишь, я тебя и под венец поставлю. Девка ты во всех отношениях справная, даже можно выразиться – замечательная.
Смирилась девица, тихо молвила:
– Воля ваша, Ермолай Павлович, только коли сироту обманете, большой грех на душу возьмете.
Тот за словом в карман не лезет:
– Грешный честен, грешен плут – яко все грехом живут! Только я так умишком прикидываю, что деться тебе, краля, некуда. Кто в столицах пожил, того в деревенскую глухомань и палкой не загонишь. А у тебя в деревне нет ни кола ни двора. Так что держись за меня, солидного человека, да угождай, чтоб в моих мыслях перемен не произошло. Так-то!
Глубоко вздохнула Анюта:
– Ваша правда! Буду услужать вам по мере возможностей.
– Вот и хорошо. На твою нынешнюю должность знаешь сколько желающих? Коли свистну я – десяток набежит. Где мой спиджак, ты его вычистила?