Глава 18. Эка ведь душа черная!
Марья Даниловна стала замечать, что государь охладевает к ней. Но она нисколько не опечалилась этим. За рубежом она близко сошлась со статным красавцем, Иваном Михайловичем Орловым. Дошло до того, что фрейлина – только бы удержать денщика подле себя – начала дарить ему драгоценности, принадлежавшие царице.
Екатерина догадывалась, кто обворовывает ее, но из жалости молчала.
– Тяжелая она, – шептала царица своей новой любимице, Авдотье Чернышевой. – Покудова и трогать жалко…
Гамильтон была уверена, что никто не подозревает о ее беременности, и всеми силами старалась не выдать себя. Но это никого особенно и не интересовало. Весь двор думал, говорил и жил одним – делом царевича и его споручников.
Сам Петр почти не вспоминал об арестованных. Он часто шутил, принимал у себя сановников, зарубежных послов и купчин, посещал фабрики, сам лично отбирал сукна и обувь для армии, много работал над составлением указа об устройстве новых сухопутных и речных дорог.
Только поздними вечерами, когда никто его не видел, он давал волю своему горю. Стыд, гнев и лютая боль изводили его. Сознание, что сын – «изменник», не вмещалось в мозгу, сводило с ума. Вгрызшись зубами в подушку, Петр метался на постели, задыхаясь от бессильной ярости и нетерпения.
И наконец он дождался.
Толстой сообщил из Дрездена, что разыскал царевича, и просил «безотлагательно отписать Алексею Петровичу, что он-де помилован царем и что за бегство не будет с него взыскано».
Нежное письмо, подкрепленное клятвами, было тотчас же отправлено.
Теперь, когда развязка приближалась, царь окреп духом. Больше он не вспоминал об Алексее как о сыне. Царевич стал чужим и враждебным человеком, от которого надо было как можно скорее отделаться.
Двадцать восьмого декабря 1717 года от Толстого прискакал снова гонец.
«…Я его милость, – писал дипломат, – поднадул малость, сказавши, что ежели он не вернется, то вы сами к нему изволите приехать. Весьма удручился он от сих моих слов. „Ежели, говорит, отец благословит на брак с Евфросиньей, приеду. Только пусть он не соизволит утруждаться, пусть не едет ко мне”. И я сам, суврен, так прикидываю, пошто не посулить?»
Государь тут же написал сыну, что женит его на Евфросинье, «токмо бы не томил больше сердца родительского и торопился домой».
Проходя мимо горницы Гамильтон, Петр услышал придушенные стоны.
– Недугуешь? – чуть приоткрыл он дверь.
– Животом маюсь! – вспыхнула Марья Даниловна. – Должно быть, от солонины.
– Ну, поправляйся. Я погодя загляну. Может, и полечу.
К рассвету Гамильтон разрешилась сыном. Едва отдышавшись, она зажмурилась и сунула ребенку в рот два пальца. Когда вошла служанка Марьи Даниловны, Якимовна, младенец был уже мертв.
Гамильтон поправилась быстро. От недавней замкнутости ее не осталось и следа.
Веселая, как прежде, окруженная свитой поклонников, она укатила в Москву, куда отправился уже весь двор «на торжество помазания нового князя-кесаря – Ивана Федоровича Ромодановского». Ей и в голову не приходило, что один из преображенских офицеров, так раболепно исполнявший все ее прихоти, везет с собой подробное сообщение о «душегубстве».
– Вона, подумаешь, – рассмеялся царь, пробежав глазами донос. – С Орловым нюхалась! Кто Богу не грешен да бабке не внук.
Ночью, однако, он снова перечитал сообщение и крепко задумался. «Эка ведь душа черная у бабы! Родного сына жизни лишила».
Мысли начинали двоиться. Откуда-то вынырнул Алексей – странный, обросший шерстью и маленький-маленький, с ноготок. «Что за наваждение дьявольское! – сердился царь. – Сгинь, нечистая сила!» Но царевич упрямо подвигался все ближе, исчезал и снова показывался где-нибудь в углу.
Вскочив с постели, Петр забегал по опочивальне.
Ему становилось все больше не по себе. Как будто без всякой причины вспомнился чистенький, прилизанный город Везель. Подле него – Марья Даниловна. В дальнем теремочке стонет Екатерина. Она рожает. «Господи! – молится царь. – Подарит Петрушке братца, а мне второго сынка». И вот исполняется его моление. Марья Даниловна суетится подле государя: «Диктуй, Петр Алексеевич!» Петр обнимает фрейлину и диктует: «Объявляю вам, господа Сенат, что хозяйка моя в Везеле родила солдатенка Павла… рекомендую его офицерам под команду, а солдатам в братство».
И еще видится государю мертвый Павел. Он вглядывается пристально и, пораженный внезапной догадкой, отступает к столу. Пальцы сжимают перо. На бумаге выстраиваются неровные ряды цифр.
– Так, так, – шепчет Петр. – Были я, матка и фрейлина. А Орлов приехал к нам через два месяца тринадцать дней. Вот оно что… Младенчик родился за день до того, как я в Москву уехал, – она и стонала в родильной схватке… Еще на солонину свалила…
Он снова все пересчитал и обомлел: «По всему счету, как ни прикидывай, выходит, что она от меня зачала… Орлов через два месяца тринадцать дней прибыл… Она сына моего извела! Царскую плоть погубила!»
Он ногой отворил дверь и заревел на все палаты:
– Ванька! Орлов!
Перепуганный Орлов немедля явился на крик.
– Знал?!
– Про что, ваше величество?
– Что Марья тяжела была и удумала ребенка убить?
– Ей-богу, ваше величество, впервой от вас слышу! – отступил офицер.
– Взять его!
Через час во дворец прискакал гонец с известием о прибытии царевича Алексея.
Прямо с дороги царевича, окруженного вельможами и духовенством, увезли в Кремль.
– Шпагу прочь! – сухо вместо приветствия бросил царь.
Алексей безропотно повиновался.
– А теперь пойдем, побеседуем!
Дверь распахнулась. Раздались звонкая оплеуха, пришибленный плач, злобная ругань. Потом все смолкло, и в зал вошел непривычно величественный, с высоко поднятой головой Петр.
Сидение Тайного совета было открыто тотчас же. Допрос длился двенадцать часов без перерыва и прекратился, лишь когда царевич очумел и не мог выговорить ни слова.
На третий день, когда Алексей отлежался немного, его повели в Успенский собор. Там в немой тишине он отрекся от наследства и признал наследником престола своего брата Петра Петровича.