Глава 17. Святой Василий
Угадай пойди, откуда принесет нечистая сила неуловимого шведа! То он под Санкт-Питербурхом, то в Польше, то своевольничает на Литве. Только что было известно, что Карл готовится перейти Вислу и двинуться на Украину, а гонец уже сообщает о неожиданном нападении шведского генерала Любекера на «парадиз»20.
Петр немедленно забросил все дела и спешно отбыл на защиту новой столицы. Но страх за судьбу «парадиза» оказался напрасным. Государя встретил на пути президент Адмиралтейства Федор Матвеевич Апраксин21:
– Виктория, ваше царское величество!
Он в нескольких словах рассказал об одержанной над шведами победе.
У царя точно гора свалилась с плеч.
– А не врешь ли ты, граф?
Апраксин схватился за грудь.
– Как вы сказали? Иль я ослышался?
– Ты не ослышался, и я не обмолвился. С сего дни за дивную весть твою жалую тебя во все роды твои графом, Федор Матвеевич.
В тот же день они разъехались. Новый граф Апраксин – стеречь «парадиз», а Петр через Дорогобуж, Смоленск, Поречье и Витебск – на Полоцк.
Невесело встретил царя польский король Август II Саксонский.
– Вот и конец, брат мой и государь всей России. Я уже почти не король.
– Как так?
– Победил Станислав, ваше величество. Речь Посполитая готова избрать его королем, а меня хочет выгнать из Польши.
Петр сделал вид, что весть эта поразила его. Но ничего нового в словах короля для него не было. Государю отлично было известно, что Карл XII давно уже добивается польской короны для своего ставленника Станислава Лещинского.
Чтобы помешать козням шведов, московское правительство кое-что уже предприняло. Многие знатные паны, подкупленные Шафировым, изо дня в день небезуспешно восстанавливали шляхту против Карла XII. Их работа велась с тем большим рвением, что они и сами считали более выгодным союз Польши с Россией, чем со Швецией. Карл был дальний и ненадежный сосед. И если даже он сдержит когда-нибудь слово, отдаст Польше Смоленск и Киев, все равно ничего доброго из этого не выйдет. Россия соберется с силами и из-за городов этих непременно затеет смертельную распрю. Вступится ли тогда швед? В заботу ль ему, кто будет владеть Смоленском, который Петр также сулит отдать Польше на вечные времена?
Государь обнадеживающе улыбнулся Августу:
– Покудова я здравствую, брат мой, мужайтесь. Я докажу вам, что могу душу положить за други мои. А кручины наши не в сем. Кручина в том, что под Митавой стоит Левенгаупт22. А сей злодей, я так полагаю, куда как опаснее самого Карла Двенадцатого.
Внимательно слушавшие царя фельдмаршал Шереметев и генерал-майор Чемберс многозначительно переглянулись.
– Вы чего? – нахмурился Петр, перехватив этот взгляд. – Или не так?
Шереметев ответил:
– Так Карл смел, государь, но он артеям военным не обучен. Левенгаупт же все науки сии превзошел, да и не так горяч. Воистину сей злодей куда как опаснее.
Устроившись на подоконнике, Петр открыл сидение военного совета. Август ни во что не вмешивался и на вопросы отвечал неопределенным покачиванием головы. Только когда заговорили о том, что нужно разослать по королевству манифест о вступлении «братскорусской армии» в Польшу, он оживился и сам принялся за письмо.
В тот же вечер, подчиняясь решению совета, Шереметев и Чемберс двинули полки свои к Друе, а Петр со всей артиллерией отправился в Вильну. Ободренные сулящим большие выгоды манифестом, поляки тепло встретили союзников и не скупясь снабжали их изрядными обозами провианта и фуража.
Все начальники, не ожидавшие такого радушного приема, искренне огорчились. Им было бы гораздо приятнее видеть перед собой не дружелюбно настроенных людей, а врагов. Тогда можно бы без зазрения совести выполнять царев приказ «о разорении городов и весей, дабы, ежели объявится Карл, ему бы и маковой не досталось росинки». А теперь как быть? Как придраться к друзьям?
Но думай не думай, а цареву волю выполнять надо. И поэтому вначале застенчиво, потом все развязнее русские офицеры стали требовать от воеводств такие неслыханные дани, что паны ошалели. Пошли недовольство, ссоры, тяжбы. А генералы того лишь и хотели:
– Так-то вы другов приветили? Такие вы, значит, союзники?
Над Польшей пронесся всесокрушающий вихрь. Русские солдаты врывались в города как завоеватели, грабили все, что попадалось на глаза, увозили хлеб, одежду, драгоценности. Никем не сдерживаемые войска хозяйничали в усадьбах помещиков. Солдаты напяливали на себя по нескольку пар белья, по нескольку жупанов и шуб, срывали с женщин серьги, запястья и перстни, а когда кто-либо осмеливался подать голос в защиту своего добра, бесцеремонно избивали «буйного ляха» и запирали в подвал.
Петр с возмущением выслушивал жалобы помещиков.
– Да я сих азиатов моих перевешаю! Всех офицеров под суд! Да что же сие? Да вы их пушками, асмодеев23! Пушками их!
Этим взрывом негодования обычно и кончалось дело. Паны возвращались по домам, передавали русским начальникам грозные государевы приказы «не соромить короны московской», а через короткое время им снова приходилось ехать к Петру с еще более жестокими жалобами.
Вскоре воеводам стало ясно, что царь смеется над ними и сам держится на чужбине не лучше своих «азиатов».
– Те хоть костелы не трогают, – полные ненависти к «москалям», жаловались паны. – А что сам царь натворил, о том и подумать страшно!
Случилось же так: однажды Петр в сопровождении Меншикова и других ближних осматривал униатский монастырь. Монахи, вначале ворчавшие на «еретиков», помягчели.
– Экселян!24 Еншантэ!25 – восхищался Петр, любуясь росписью, мозаикой и образами, усыпанными сапфирами, рубинами, жемчугом. – Маньифик26, гром меня разрази! Одно слово – маэсте27, побей меня Бог!
Перед иконою святого Василия он даже остановился. Такой красоты и такого ослепительного сияния он никогда еще не видал. Венчик был сделан из тонких, мастерской ювелирной работы лучиков платины. Бриллианты, вделанные в них, испускали такой искристый свет, что у Петра замлело сердце.
– Словно бы в лесу стоишь, когда месяц промеж деревьев лучами играет, – мечтательно закрыл он глаза. – Эдакое великолепие! Сан дут28, от души говорю.
Меншиков, как всегда прилизанный, чистенький, в новом, с иголочки, мундире, плотно облегавшем его ловкий стан, будто в крайнем умилении достал из кармана кружевной раздушенный платочек и приложил его ко лбу:
– Воистину, государь, экселант. Гораздо я сим видением еншантэ. – И, как бы для того чтобы лучше разглядеть икону, вытянул шею так, что губы пришлись вровень цареву уху. – Добро бы, Петр Алексеевич, клад сей… того… Ну на кой ляд этакому добру в еретичном монастыре пропадать?
«Птенец» словно угадал тайные мысли Петра.
– Тише, – шепнул государь. – Я и сам так смекаю…
Меншиков незаметно толкнул царя плечом, почти не слышно, как бы одним взглядом посоветовал:
– Отойди-ка… подальше…
И, когда остался один, грубо пощелкал пальцами по венчику:
– Ишь, обрядили! Словно бы не чернец, а краля какая!
Подскочивший монах схватил Александра Даниловича за руку:
– То не русская церковь, чтоб безобразничать!
– Че-го?! – вытаращил глаза «птенец». – Да ты что же, нашу православную церковь за кружало почитаешь?.. А не хочешь ли ты, богомерзкая еретичная харя, за святотатство кулаком православным попотчеваться?
Петр, делая вид, что очень увлекся стенной росписью, отошел в самый дальний уголок храма.
Сержант и десяток солдат, караулившие у входа, насторожились.
– Слыхали, – полный благородного возмущения, крикнул Меншиков, – как ушаты церковь нашу святую поносят? – И, к ужасу присутствующих, ткнул шишом в лик святого Василия.
По храму пронесся стон. Монахи со всех сторон бросились к Александру Даниловичу.
– Антихрист! Богоотступник!
Солдаты поспешили к светлейшему на выручку. Чернецы встретили их кулаками и градом проклятий. Шум, вопли, стук падающих тел, свист, черная солдатская ругань подняли на ноги весь монастырь. Государь, как бы потрясенный событием, бестолково метался из стороны в сторону и, казалось, готов был разрыдаться. Наконец он побежал за митрополитом. В монастырь в полном вооружении явился военный отряд во главе с воеводой.
Бой прекратился.
Один из старцев с вырванной наполовину бородой подполз к образу святого Василия, проникновенно стукнулся лбом о каменный пол и воздел руки, чтобы приступить к очистительному молебствию. Но вместо этого он разразился неистовым воплем:
– Спасите! Ограбили!
Все, как один человек, воззрились на образ. Несколько мгновений длилась жуткая тишина. Потом митрополит бросился к образу и, не веря своим глазам, со всех сторон ощупал его. Сомнений не оставалось. Святой Василий был обобран дочиста.
– Что же сие? – всплеснул руками царь. – Как же так?
Он обвел всех пронизывающим взглядом. Правая щека его болезненно задергалась, по краям губ выступила пена. «Горазд лицедействовать, – не без гордости улыбнулся светлейший. – Потешь их, потешь, Петр Алексеевич».
– Не выйду отсюдова, – сдавленно, сквозь зубы, проговорил царь, придерживая подбородком запрыгавшее плечо, – пока не найду святотатца. Всех обыскать! До единого! И меня!
Александр Данилович расшаркался перед воеводой:
– Меня первого… Прошу.
– Что вы! – отступил воевода. – Кто посмеет дурно подумать о первом сановнике московского государя?
Начался обыск. Меншиков благоразумно отошел к алтарю. Монахи и солдаты проходили через внимательные руки воеводы, митрополита и самого государя, усердствовавшего больше всех.
Неожиданно по храму прокатилось эхо увесистой оплеухи. На правой ладони царя засверкали синими капельками три крошечных сапфира. Левая рука Петра цепко держала ворот солдатской шинели.
– Вяжите его!
Через минуту своды храма дрогнули от новой, еще более звонкой пощечины.
– Эге! – удивленно и гневно захрипел царь. – А и ваши монахи не святей моих молодцов.
Он подбросил на ладони горсточку изумрудов.
Митрополит хотел что-то сказать, но только покачал головой и трусливо прикусил язык.
Больше ничего не нашли. В Полоцке был объявлен трехнедельный пост. День и ночь монахи служили литии. Государь долгими часами простаивал на коленях перед ограбленной иконой и бил несчетное число поклонов. Уличенного в краже солдата приговорили к повешению. По воле Петра казнь должна была состояться в Москве, «дабы все зрели, каково жалует царь святотатцев».
Монаха митрополит не тронул.
– Знаю, что ты виноват не больше, чем я… Все знаю. Что ж делать? Надо молчать… Тронешь зверя московского, еще больше освирепеет.
Тепло распростившись с митрополитом и воеводой, Петр отправился дальше, в Гродно. Отъехав верст за сто, он приказал снять кандалы с приговоренного солдата и отпустить его на волю.
Награбленные драгоценности были тщательно переписаны и занесены в реестр Адмиралтейства. Деньги, которые предполагалось выручить от продажи их, целиком, до последнего гроша, должны были уйти на постройку пяти многопушечных кораблей и одного фрегата, которому Петр заранее присвоил имя святого Василия.