Глава 13. Рекруты и «рекруты»
Было около пяти часов утра, когда Петр на излюбленной своей одноколке ехал в Адмиралтейство.
«Парадиз» уже бодрствовал. Неустанно стучали топоры, бухали «бабы», звякали пилы. К станции71 гнали вновь прибывших, закованных в цепи рекрутов. Царь остановил лошадь и деловито, как покупатель осматривает скотину, оглядел новобранцев.
По тому, как он дернул носом и сердито хлестнул коня, было видно, что будущие воины ему не очень понравились. Шествие и в самом деле было непривлекательное. Изнуренные долгими переходами, заросшие грязью, оборванные и худые, люди казались скорее выходцами из застенка, чем «вольными» крестьянами. Жутко побрякивавшие кандалы пригибали их к земле, делали жалкими и беспомощными.
На станции ударили барабаны. Рекруты испуганно прижались друг к другу и замедлили шаг.
– Должно, алярм72 учинили на станции, – вслух подумал государь и повернул к казармам.
На одном конце плаца шло обучение тревоге, на другом офицеры объясняли название различных частей фузей.
Еще далеко от казармы слух Петра поразил шум, очень напоминавший рукоплескания. Он вылез из одноколки. Через открытую дверь обдало едким запахом пота, недубленой овчины, кислой капусты. Вдоль стен на нарах лежала слабая команда. Те, которые были еще в состоянии передвигаться самостоятельно, проходили урок гимнастики.
Когда показался Петр, офицер прекратил мордобой.
– Молитф! Нашинайт!
Новобранцы выстроились в затылок по пять человек.
– Спаси, Господи, люди Твоя, – вразнобой затянули они и, сложив пальцы в щепотку, впились глазами в сержанта, чтобы поспеть перекреститься именно в то самое мгновение, когда он подаст знак.
Петру стало не по себе. Он что-то шепнул поручику.
Новобранцы насторожились.
– Хворые они, – уже громче произнес государь. – Куда таких обучать! Их в гошпиталь надо.
Уловив эти слова, один из рекрутов набрался храбрости и повалился на колени:
– Покажи милость, ваше величество… Пожалей… Умучили нас охвицеры.
– Что-о? – задрожал Петр. – Из строя выходить самовольно? Жалиться? А не тебя ли обучали, болвана, что ежели стоишь в строю, то и стой гвоздем, хоть в рыло твое стрелять тебе будут!
Новобранец не поднимался с колен. На теле его выступила испарина, бледные щеки побагровели. Зрачки голубых глаз расширились от ужаса.
– Невмоготу, ваше царское величество… С ног валимся…
– Мольчи! – не стесняясь присутствия царя, ударил поручик жалобщика. – Я тебе на плях отдохну!
«На плаху… плаху сулит, – дошло до мутящегося от слабости сознания новобранца. – Эка ведь, на плаху!» – уже улыбчато шевельнул он губами и почувствовал какое-то странное облегчение. Вспомнилось, как недавно такой же, как он, рекрут будто без всякой причины ударил офицера. Вся станция осуждала тогда неразумного: молодой, впереди еще много дней, а сам себе накликал смерть. И какую смерть: сквозь град батогов! Так думал тогда и сам попавший теперь в беду челобитчик. Но почему же он не ощущал сейчас ни раскаяния, ни страха? Почему ему казалось, что казненный не был неразумным бунтарем, а он сам не понимал, где искать таившееся от него счастье? «Господи, токмо двинуть кулаком в лик офицера! И все. Мигнуть не успеешь, как тяпнет тебя кат секирою по затылку… Ангелы белыми крылами, как ризами, оденут тебя и унесут… к самому престолу Христову…»
Голубые глаза мечтательно закрылись… И словно кто-то чужой, но милый помог взмахнуть рукой и опустить ее на лицо офицера.
Суд был назначен царем в тот же час.
Пока допрашивали обвиняемого, на плац вывели всю станцию и по одной роте от всех воинских частей «парадиза». Комендант прочитал приговор. На середину плаца с палками в руках вышли семеновцы.
Из комендантской вывели узника. Он был без рубахи и бос.
– Раз! – махнул рукой офицер.
Первая палка легла на тощую обнаженную спину…
– Сто двадцать пять, – отсчитывал офицер, – сто двадцать шесть, сто двадцать семь.
Лекарь неуверенно взглянул на царя.
– Да, да, – строго кивнул Петр. – Обязательно! – И, подойдя вместе с лекарем к истязуемому, приложился ухом к его груди: – Не одюжит больше. Довольно.
Солдаты с облегчением вздохнули: «Авось паренек еще отлежится… Может быть, даст Бог здоровья». Но комендант, расставив широко ноги, ткнулся близорукими глазами в бумагу.
– А по учинении сего наказания, – завыл он, – отрубить ему правую руку.
Узник ничего не слышал и уже не чувствовал боли. Он был в беспамятстве. Поэтому третий пункт приговора выполнили после длительного перерыва.
Полковой священник ни за что не хотел оставить казнимого без напутствия. Лекарь долго возился с рекрутом, обливал его водой, тыкал в нос нюхательный табак и толченый перец. Но никакие снадобья, даже святая вода с кропила иерея, не помогли. Секира ката опустилась на затылок так и не покаявшегося крамольника.
Все было кончено. Солдаты расходились по казармам. Небольшой отряд, странно не похожий на других, в чистеньких мундирах и новеньких сапогах зашагал к комендантской.
Петр залюбовался образцовой ротой.
– Каково, птенчики, артеи даются? – положил он руку на плечо одного курносого недоросля.
– Приятный авантаж73 от сей артеи имеем, – заученно, в один голос, выпалила рота.
Государь прочитал на лицах солдат совсем другой ответ, но нисколько не огорчился проскользнувшей в их взорах горечью. «Ничего, – улыбнулся он благодушно про себя, – срок придет, сами свой авантаж поймете». Он поговорил с каждым из недорослей в отдельности, а некоторых попотчевал табаком.
– Ну какой же ты воин! – отечески выговорил он курносому. – Армата всегда курить должна. Доставай трубку, Лобанов, и пыхти. Вот как я.
Весь отряд сплошь состоял из дворянских детей, призванных в казармы для того, чтобы положить начало новому в стране, не похожему на стрелецкое, военному сословию. Недоросли, в отличие от остальных солдат, обучались «военным артеям» трижды в неделю, но жили в одних бараках с рекрутами, наравне с ними несли все службы и даже кашеварили и убирали станцию.
«Уравнение с подлым народом» оскорбляло молодых людей и вызывало ропот. Более кичливые кончали тем, что уходили в нети, таились в дальних отчих поместьях, а при случае убегали и за рубеж. Но так как их было мало, это не очень тревожило государя.
К роте подошел комендант.
– Пора в школу, – напомнил он.
Царь засуетился:
– Эка разболтался я! И мне ведь пора. – Он прыгнул в одноколку, поманил к себе Лобанова: – Садись уж, довезу как-нибудь. – И, подметив, что другие завистливо переглянулись, хлопнул в ладоши: – Нуте, кто первый? Отойди… Слушай команду… Ну, птенчики, начинаю: раз… два… три!
Недоросли бросились к одноколке. Первыми прибежали Голицын, Черкасский, Хованский и Лобанов-Ростовский.
Они облепили царя, как оводы лошадь. Петр еле высвободил из-под груды тел руки и щелкнул кнутом:
– Эй ты, ханская женка, ворочайся! Знай, кого везешь!
У школы недоросли попросили государя вступиться за них перед учителем.
– А строг?
– Лют – прямо беда!
– Ну, быть по сему. По моей вине опоздали, я и наказание перед паном Дмовским приму.
Шел урок «деликатных манир». Дмовский держал в руке книжку «Юности честное зерцало». Поздоровавшись, Петр скромненько уселся на подоконнике и притих. Учитель спокойно, нисколько не смущаясь присутствием высокого гостя, продолжал на собственном примере пояснять, что нужно знать «молодым шляхтичам, желающим прямыми придворными стать». Задрав голову насколько можно было, он, виляя задом, скользил по классу.
– Вот так, добрые паны, – остановился он перед Голицыным и ткнул пальцем под его остренький подбородок. – Выше… Еще чуточку… Барзо добре! Мерси! А очи… Эх нет, так шляхтич перед челобитчиком не открывает очей. Веки надо немножечко… Еще чуть-чуть… Угу! Мерси… Чтобы как будто по горло сыт жизнью. Дзякую.
Голицын, как заводная кукла, проделывал все, что велел Дмовский. Остальные ученики повторяли за ним каждое движение.
Учитель внимательно прищурился.
– Повеся главу, – жеманно подобрал он чуть подкрашенные губы, – и потупя очи, по улице не ходить и на людей косо не заглядывать, глядеть весело и приятно, с благообразным постоянством, при встрече с знакомыми за три шага шляпу снять… Ну, попробуйте. Вот так… Чуточку ниже… еще… Чуточку выше… еще… Ниже… Не надо, как лошади. И не сопите так… Тре бьен74.
– Шляпой бы сей, – заворчал в задних рядах какой-то верзила, – да по харе твоей ляцкой, идол не нашего Бога! – И, забывшись, с остервенением плюнул: – Тьфу, харя!
Дмовский так и присел:
– Иезус Мария! В обществе плеваться? Подобным быть кампаньяру75?
Чуть шаркая левой ногой (признак высшего аристократизма), он порхнул к провинившемуся и, ухватив его за ухо, вывел на середину класса.
– Прошу, любезный пан. Только не войте, пожалуйста. Я не оторву ухо. Повторяйте за мной. Медленно. Не очень громко, не очень тихо. Повторяйте по такту каждое слово. Начинаем:
– В обществе…
– В… Ой, больно дергаете!.. В обществе…
– В круг не плевать…
– В круг не плевать…
– А на сторо-ну…
– А на сторону…
– В комнате или в церкви в платок громко…
– Ой, ухо оторвали… ей-богу, отваливается!.. В комнате или в церкви… в платок громко…
– Не сморкаться и не чихать…
– Не сморкаться и не чихать…
– Выньте платок и покажите, как делают.
Недоросль смутился. Глаза его с мольбой покосились в сторону государя.
– Жалко тебе, что ли, учителю угодить? – поощрительно улыбнулся царь. – Ежели грязный, так и у меня тоже не лучше.
Ученик заробел еще больше. Дмовский, потеряв терпение, сам полез за его платком. Что-то придушенно пискнуло, и учитель выронил из рук какой-то шевелящийся сверток.
Под грохочущий смех сверток вдруг приподнялся и затрепетал. Петр отвернул конец тряпочки. Из дырочки выглянула перевязанная веревочкой мордочка полузадохшегося мышонка.
– Вот тебе на! – едва сдерживая смех, ахнул Петр. – На кой черт он сдался тебе?
Отчаявшийся недоросль тряхнул головой:
– Как вы, ваше царское величество, единожды нам про анатомию докладали, то и удумали мы с Хованским мыша потрошить для лекарского обучения.
– Добро! – ударил его царь по спине. – Завтра же переведу тебя в гошпиталь артеям сим обучаться!
Урок окончился. Петр поблагодарил Дмовского за «усердие» к наукам и уехал в Адмиралтейство.