Глава 13. Старые знакомые
Молодые временно оставались жить у Надиных родителей. Отец Тимофей и Аграфена Григорьевна не могли нарадоваться на зятя. Васька нянчился с женой, как с ребенком, а за обедом прямо изводил ее:
– Ну, ягодка, еще ложку хлебни.
– Не могу больше, – счастливо улыбалась молодая.
– Ну за батюшку, ягодка… еще за матушку… Ага…
– Ой, не могу!
Чуть вечер, они запирались в горенке и там, тесно обнявшись, просиживали до глубокой ночи. Родители не смели шевельнуться, чтоб «не спугнуть покой робяток». А к тестю Памфильев относился с такой любовью, что отец Тимофей называл его не иначе как «любезным сынком».
– Бог-то, Аграфена Григорьевна! Внял Бог молениям нашим, послал утешение. Теперь и помирать можно.
– Сподобились, – истово крестилась матушка. – И не чаяли великих сих радостей…
Побездельничав с месяц, Васька начал подумывать о каком-нибудь деле. Он стал наведываться в Китай-город, завел дружбу с прасолами, кое-чем приторговывал. Действовал он осторожно – прежде чем купить что-нибудь для перепродажи, семь раз примеривался и потому никогда в убытке не был.
Домой, однако, он приходил всегда удрученный и робкий.
– Уж не хвораешь ли? – заботливо спрашивали его родные.
– Снова проторговался, – печально опускал Васька голову. – Не везет…
Отец Тимофей только посмеивался:
– Тоже выдумал горе… Теперь не везет – завтра пошлет Господь. То, может, у меня рука тяжелая. Ну-ка, мать, пожалуй со своей руки сынку на разживу.
Так понемногу, то со своей руки, то с матушкиной, то так просто, «как Богу будет угодно», отец Тимофей отдал зятю все свои сбережения, до последнего гроша. Потом незаметно ушли на рынок салоп Аграфены Григорьевны, серебряные чарочки – все, что имело хоть какую-нибудь ценность.
Ни священник, ни матушка не обращали ровно никакого внимания на разорение. А то, что зять просто-напросто их обворовывает, им и в голову не приходило.
– Покудова священствую, с голоду не помрем, – говорил отец Тимофей жене. – А там, бог даст, и Васенька приспособится к делу.
– Полноте, Тимофей Егорьевич! Лишь бы жили они в мире и добре, нам на утешение.
– Ладная ты у меня, Аграфена Григорьевна. Истинно так живешь, как Христос учил мир.
Однажды Памфильев вернулся совершенно подавленный. На тревожные вопросы семейных он долго не отвечал, и только когда заплакала Надюша, сам смахнул слезу.
– Вернее верного дело нашел…
– Чему же кручиниться?
– Заплачешь, коли из-за сотни рублев я, может, всю жизнь должен Надюшу в нищете содержать.
Отец Тимофей задумался. Сто рублев!.. Где их добудешь?
– А ежели к батюшке, отцу Егорию, обратиться? – несмело предложила Аграфена Григорьевна.
– Отродясь у него такой казны не бывало! Давеча токмо я вам говорил, что в его казне сорок семь рублев денег. На пропитание себе оставил. Осенью на покой хочет уйти…
Заметив, как горько вздохнул после этих слов Васька, Надюша внезапно поднялась:
– Я пойду к дедке Егорию!
Старичок священник сдался не сразу. Надюша больше недели на коленях уговаривала его, от всего доверчиво чистого сердца клялась, что скорее сама умрет с голоду, чем оставит его без куска хлеба, и наконец добилась своего. Отец Егорий отдал все, что имел.
Поняв, что ничего больше выжать ему не удастся, Памфильев начал рыскать по городу в поисках доходного дела.
Далеко от дома он, впрочем, не уходил. Еще с первых дней женитьбы он стал относиться к Надюше как к собственной своей вещи. А все, что принадлежало ему, он ревниво охранял от чужого глаза. Никто не смел прикасаться к его добру, будь то деньги, последняя тряпка или человек. Надюша была пригожа, ласкова, здорова, работяща – «значит, – рассуждал он, – се товар, коему цена есть». И потому он трепетал, боясь «утратить товар», как трепетал над каждой своей деньгой.
Если Надюша, провожая его, спрашивала, когда его дожидаться обратно, он и вовсе шалел. Лицом он себя не выдавал – так же нежно, как всегда, целовал жену, почтительно прикладывался к матушкиной руке и ласково обнимал тестя, – но, выйдя за дверь, багровел от ярости. «Не инако ждет кого Надька. По роже вижу! – злобно думал он. – Дай токмо к делу настоящему встать и своим домом обзавестись, я тебе покажу, каков я есть».
Как-то Васька завернул в кружало, стоявшее в Мещанской слободе подле ветхой, готовой развалиться церковки. В кабаке было пусто и полутемно. За прилавком дремал целовальник.
Вдруг что-то екнуло в сердце Памфильева. Он вспомнил, что слишком далеко зашел от дома и уже с полдня не видел жены. Как живой стал перед ним какой-то офицер в щегольском драгунском мундире.
– Не инако к ней пробирался! – крикнул Васька, позабыв, что его могут услышать.
– Чего? – встрепенулся целовальник.
– Да вот… Жду, жду человека, а его все нету.
Целовальник, оказавшийся словоохотливым, подсел к гостю и незаметно рассказал ему со всеми подробностями, когда открыл кружало, сколько приносит оно доходов и какой он выстроил себе дом.
– Да, – завистливо запыхтел Памфильев. – И легкое дело, и ладное.
Хозяин степенно разгладил бородку:
– Уж и легкое! Нет, друже… Дело сие затейливое. Тут, брат, наука целая, как с гостем обращенье держать.
Васька важно надулся:
– Мы обращение не хуже иных которых понимать можем. Сами служивали сидельцем у целовальника. Не слыхивал ли ты про Луку Лукича? Видный был человек. У него я учился.
– Как же-с, как же-с, – сладко зевнул целовальник, пристально вглядываясь в гостя. – Знавал… и про Васю наслышан.
По тому, с каким выражением произнес собеседник: «и про Васю наслышан», Памфильев неожиданно узнал, с кем сидит:
– Свят, свят!.. Никак Лука Лукич?
– Он самый.
Такого несчастья Васька не ожидал. «Не выпустит! Все востребует… И дернуло же меня сболтнуть, кто я ныне и где обретаюсь!»
Целовальник налил по чарочке и поднес гостю:
– Со свиданьицем.
Лука Лукич знал, как действовать. Ни о какой тяжбе он, конечно, не думал: «Себе дороже станет. Где там искать управы на то, что было да быльем поросло? А вот кружало всучу тебе, куманек…»
В последний год, когда во всех трех Мещанских слободах пооткрывались новые кабаки и дело стало приносить убытки, целовальник только и думал о том, как бы сбагрить кому-нибудь свое кружало.
– По обрядке судя, ты, Вася, вроде человеком почтенным стал?
– Хучь покудова и бедным, Лука Лукич, а человеком.
– И дельце завел?
– Покель приглядываюсь.
– Чудак-человек! Зачем приглядываться, когда оно само в руки дается.
– Тоись?
– Тоись… Про кружало я. Задаром отдам, потому как я тебе заместо отца был. И опричь того, я в компанейство вошел. Фабрику открываем.
Хорошенько пораскинув умом, Памфильев решил, что лучше «не дразнить старика» и кончить с ним миром. До хрипоты поторговавшись, они ударили по рукам.