VIII. Убийство
Дорога к Вильне от той деревушки, в которой имели последний привал наши путешественники, была почти сплошь густым лесом.
Осень 1814 года, во время которой происходили описываемые нами события, была поздняя, но сухая и ясная. Была уже половина октября, а деревья еще не обнажались от покрасневшей листвы. Днем в воздухе чувствовалась даже теплота, только к ночи температура резко понижалась, а на заре были холодные утренники.
Когда Зыбин с Талицким въехали в деревушку, уже вечерело, небо было покрыто тучами, а потому было совершенно темно.
Зыбин предложил заночевать и дать более продолжительный отдых лошадям, но Сергей Дмитриевич, всю дорогу во всем соглашавшийся со своим спутником, тут вдруг горячо запротестовал:
– Помилуйте, до Вильны осталось каких-нибудь тридцать верст и вдруг сидеть всю ночь в этом свином котухе, без воздуха, среди вони и смрада.
Он сделал даже отчаянный жест, указывая на действительно неприглядную обстановку крестьянской хаты, в которую они зашли отдохнуть.
Евгений Николаевич усмехнулся.
– Ишь… неженка, тюфячка захотел, оно и правда, давно мы с тобой не нежили наши походные кости, так будь по-твоему, часа четыре дадим постоять лошадям, а там и в путь в Вильну.
Талицкий успокоился и снова как-то еще более затих, погрузившись в свои думы, машинально выпил несколько кружек чаю, две чарки водки и закусил.
Зыбин, привыкший к его настроению, не беспокоил его расспросами. «Само собою пройдет. В Вильне я его развлеку», – думал он глядя на своего задумчивого товарища.
– А я все же всхрапну часок-другой, а тебе тоже советовал бы сделать, – заметил он Сергею Дмитриевичу, устроив себе из шинели ложе на лавке и с наслаждением располагаясь на нем. – Вон порожняя лавка.
– Я спать не хочу… – сквозь зубы процедил Талицкий и, положив локти на стол, уронил голову на руки.
Вскоре в хате раздался храп Зыбина с каким-то легким присвистом.
Эти звуки вывели Сергея Дмитриевича из задумчивости.
Он поднял голову, оглядел хату, и взгляд его, остановившись на спящем, как-то злобно сверкнул.
«Ишь, дрыхнет, – пронеслось в его голове, – вот что значит иметь светлое прошлое и светлое будущее… я давно не спал так. Будущее, – повторил он мысленно, – впрочем, он не знает этого будущего, даже очень близкого, и хорошо, что не знает, пусть спит, скоро так заснет, что не проснется».
«А если не смогу, не удастся!» – мелькнуло в его уме.
«Вздор, смогу, должно удасться… так надо…» – решил он тотчас же.
«А если рассказать ему все по душе, – продолжал размышлять Талицкий, глядя на спящего Евгения Николаевича, – попросить по-дружески помощи, поддержки… Он добрый малый, не откажет, даст денег расплатиться с петербургскими долгами, и тогда можно зажить новою жизнью; служить, выслужиться… не прибегая к преступлению, не проливая крови».
Он стал припоминать свои долги: цифры одна за другой укладывались в его уме – итог вышел внушительный. Такой помощи нельзя было и просить.
«Он откажет, и что тогда? Перенести такое унижение… нет, ни за что… Но если бы даже не отказал, если бы это было в его средствах, – Сергей Дмитриевич был уверен, что Зыбин не откажет ему в чем может, – то быть всю жизнь ему обязанным, считать себя облагодетельствованным – это невыносимо. Но если бы даже допустить и это, уплата долгов не очистит его в Петербурге – имя Талицкого слишком скомпрометировано, Талицкий не должен существовать… одна смерть может дать ему спокойствие… смерть».
«Не твоя смерть – чужая!» – снова шепнул ему насмешливый внутренний голос.
Если же он сделается Зыбиным, богатым человеком, со светлым прошлым… с деньгами в кармане на первый случай… тогда – другое дело!
Он знал, что и теперь у Евгения Николаевича было тысяч шесть рублей.
«Ведь это капитал, в сравнении с этими нищенскими тремястами рублей, лежащими у меня в кармане. А имение, а богатая тетка».
Губы Талицкого искривились злобно-завистливою улыбкою.
«Нет, решено, не надо быть бабой, надо действовать», – тряхнул он головой, как бы желая отогнать даже малейшие сомнения в осуществлении составленного им плана.
Все эти размышления взволновали его, он стал нервно ходить по земляному полу хаты.
Где-то пропел петух, перекликнулся другой, третий.
Сергей Дмитриевич взглянул на часы, была полночь.
– Пора!..
Он стал будить Зыбина.
Тот быстро вскочил на ноги и они отправились во двор под навес и стали с помощью крестьянина и его сына – хозяев хаты, запрягать лошадей.
Небо очистилось и лишь порой луну застилали облака.
Путешественники щедро заплатили за постой и, напутствуемые всякими благими пожеланиями со стороны довольных хозяев хаты, выехали из ворот, проехали деревню и повернули в длинную, темную лесную просеку.
Сначала их охватил полный мрак, но через несколько минут, когда глаза привыкли, сделалось светлее, да и луна вышла на чистую полосу неба и сквозь густоту дерев причудливыми узорами освещала дорогу. Перспектива просеки при этом лунном освещении, который лился бесконечно, представляла из себя таинственную и великолепную картину.
– Кабы не послушался я тебя, да проспали бы мы в вонючей хате, не видать бы нам этой прелести, – восторженно воскликнул Зыбин.
Талицкий что-то промычал в ответ. Путники ехали молча.
Вдруг среди этого безмолвия раздался выстрел, протяжный стон, шум от падения тяжелого тела, и снова все смолкло. В бричке сидел один Талицкий.
– Конечно! – почти простонал он, подхватывая вожжи и напрягая все усилия, чтобы остановить подхвативших, испуганных выстрелом и шумом лошадей.
– Тпру… Тпру… – каким-то хриплым голосом останавливал он их.
Лошади наконец остановились.
Увы, еще не все было кончено, только начинается. Он понял это и несколько времени просидел в бричке, не шевелясь.
«Если он жив, он начнет кричать, погонится за мной», – думал он, жадно вслушиваясь в малейший шорох.
Но кругом все было тихо. Луна зашла за облако – мрак сгустился.
Сергей Дмитриевич все сидел и слушал. Луна вышла из-за облака – сделалось светлее.
Талицкий осторожно слез с брички, отвел лошадей в сторону, привязал вожжами к дереву и тихо пошел назад по лесной дороге. На ней, освещенной луною, вдали чернелась какая-то черная масса.
Он медленно, но твердо приближался к ней и наконец различил лежавшего Зыбина.
Он подошел к нему и нагнулся.
Евгений Николаевич лежал ничком, за левым ухом зияла глубокая рана, череп был разбит, виднелся мозг, шляпа валялась невдалеке.
Талицкий дотронулся до руки лежащего, с которой свалилась рукавица, и ощутил холод трупа.
Он отдернул свою руку, отскочил назад, в каком-то моментально охватившем его паническом страхе: он почувствовал, как под его шляпою один за другим поднимались волосы.
Несколько раз он боязливо оглянулся по сторонам и снова стал медленно приближаться к трупу. Сделав над собой неимоверное усилие, он схватил его и повернул навзничь и вдруг встретился с спокойным взглядом мертвых глаз – свет луны падал прямо в лицо покойника.
Сергей Дмитриевич мгновенно повернулся и бросился со всех сил бежать по направлению к оставленным им лошадям.
Близость этих живых существ как-то успокоила его, но от быстрого бега он так устал, что должен был обеими руками схватиться за бричку, чтобы не упасть – у него подкашивались ноги.
«Вот оно, что значит убить… – мелькали в его голове отрывочные мысли. – Убить легко!.. Вот я и убил… Но зачем убил? Зачем?.. Вот тут-то и начинается самое страшное… Надо, во-первых, достать его бумажник, документы, кошелек, все ценное, все пригодится… Документы… Да за этим я и убил! – вдруг как бы только вспомнил он. – Во-вторых, надо его убрать с дороги. А для этого надо опять идти к нему. К нему. Ни за что!.. Это-то и есть самое страшное».
Он вздохнул с каким-то стоном и опустил голову, плотно прижавшись к холодному железу брички – это освежило его.
«Баба! Трус! Чего я испугался… Ведь он мертвец… ведь он ничто…» – стал он усовещевать самого себя.
Это, видимо, помогло. Гордо выпрямившись во весь рост, он спокойною, ровною походкою снова направился к трупу.