II. Измена Глаши
Тихо наступил и прошел следующий день. Был уже поздний вечер. Настасья Федоровна в своем флигеле угощала Егора Егоровича, позванного для обсуждения хозяйственных дел. Вся прислуга по обыкновению была отпущена.
Хозяйка была тиха, приветлива и ласкова. Воскресенский уже подумывал воспользоваться ее настроением и начать разговор на тему, к которой он так долго и так мучительно готовился.
Вдруг в соседней комнате послышался старческий кашель.
Глаза Минкиной засверкали злобною радостью.
– Агафониху принесло не вовремя! – заметила она деланно равнодушным тоном и, встав из-за стола, подошла к окну.
– Вечер-то какой распречудесный, не пройтись ли нам по селу, Егорушка? – ласково сказала она.
Октябрьский вечер был действительно великолепен; в природе царила какая-то особенная ясность и тишина, полная луна обливала всю землю своим молочным светом.
«Вот и хорошо, без помехи поговорю с ней во время прогулки!» – пронеслось в голове Егора Егоровича.
– Пройдемтесь! – покорно ответил он ей.
Старческий кашель за стеной продолжался.
Настасья Федоровна быстро оделась и вышла вместе с Егором Егоровичем.
Проходя мимо людской и тянувшихся за ней сараев, чтобы выйти на село через боковые ворота, Минкина вдруг остановилась и стала внимательно прислушиваться.
В крайнем из сараев, дверь которого была не на замке и он служил складочным местом для пожитков графской дворни, слышался какой-то странный шепот и стон.
Егор Егорович тоже насторожился, но не успел дать себе ясного отчета, откуда именно слышатся эти странные звуки, как его спутница быстро распахнула дверь сарая. Луна осветила его внутренность и глазам присутствовавших представилась картина нарушенного, несомненно преступного свидания.
Из сарая выскочила Глаша в растерзанном платье, с растрепанными волосами, с горящими каким-то демоническим блеском глазами и растерянно остановилась на пороге.
Вслед за ней показалась и быстро скользнула по освещенной, луною стене сарая испуганная фигура, мгновенно скрывшаяся за постройками.
– И с кем это она, непутевая, тут якшается? – невинным тоном воскликнула Настасья Федоровна.
– Егорушка! – бросилась на шею к Воскресенскому, видимо, обезумевшая девушка.
– Прочь, гадина! – с силой оттолкнул он ее от себя.
Несчастная Глаша, как пласт, упала на землю, ударившись головой о стену сарая.
На происшедший на дворе шум сбежалась дворня, молодую девушку подняли и унесли в людскую.
Совершенно ошеломленного неожиданным зрелищем Егора Егоровича Минкина увела в свой флигель.
Он как-то машинально вошел в комнату, разделся и сел к столу.
– Чего это ты так расстроился из-за непутевой этой, тебе-то что? – тоном соболезнования и недоумения спросила Настасья Федоровна.
Он тупо посмотрел на нее блуждающим, почти безумным взглядом, но молчал.
– Выпей-ка лучше, это помогает! – продолжала Минкина, наливая в стакан Егора Егоровича рому, который имела обыкновение пить с чаем.
Воскресенский быстро схватил стакан и опорожнил его.
За одним последовал другой, и в этот вечер Егор Егорович первый раз в своей жизни мертвецки напился.
Предсказание Агафонихи сбылось. Над несчастной Глашей было действительно совершено «все равно, что убивство».
В ночь у ней сделался страшный жар и бред, она металась и билась в таких судорогах, что ее принуждены были связать, а на утро отправить в больницу.
Через четыре дня она умерла.
Егор Егорович пил почти без просыпу, поощряемый Настасьей Федоровной, охотно разделявшей ему компанию.
«И еще уведомляю вас, батюшка, ваше сиятельство, Алексей Андреевич, что на днях заболела моя дворовая девка Глафира и, отправленная в больницу, вскорости умерла, а от какой причины – неизвестно», – писала между прочим Минкина в Петербург графу Алексею Андреевичу, требовавшему от нее еженедельных отчетов обо всем происходящем в Грузине.