XI. По заповеди
Василию Васильевичу не спалось, несмотря на то, что он давно успел привыкнуть к своему убогому ложу в не менее убогом жилище.
Вид затейливо замерзшего окна каюты барки навел его на размышления о далеком прошлом. Он вспомнил свое детство, свою кузину Мери, как звал он когда-то Марью Валерьяновну Хвостову. Живо представилось ему ее миловидное, детское личико с широко раскрытыми глазами, слушавшею рассказы старой няни, повествовавшей о доброй фее, разрисовывающей зимой окна детской послушных девочек искусными и красивыми узорами.
Как живая, стояла она перед ним сперва ребенком, затем взрослой девушкой, такой, какая она была в тот роковой день, когда он видел ее последний раз в доме ее матери.
Где-то она теперь? Счастлива ли? Довольна ли? Ужели никогда-никогда нам не суждено уже встретиться?
Этот вопрос перенес мысли Хрущева на будущее.
Что ожидало его в будущем?
Эта мысль с момента бегства его с Сенатской площади почему-то совершенно не приходила ему в голову.
Теперь он вдруг стал всесторонне, настойчиво обдумывать этот вопрос, как бы наверстывая потерянное время.
Будущее! Да есть ли для него это будущее? Его, несомненно, считают мертвым, да и на самом деле, он заживо похоронил себя в этой ужасной барке.
Эти три недели ему казалось, что это единственный исход в его положении, что иначе поступить ему было нельзя, что этим он навеки ушел от людей, скрылся, исчез бесследно, навсегда, что будущего нет совсем и нечего о нем и думать.
Теперь же, когда эта мысль о будущем пришла ему в голову, все изменилось в его мыслях: он сразу как бы понял то, что в нормальном состоянии должен был бы понять давно. Он понял, что долго в таком положении он быть не может, что каждый день могут прийти разбирать полуразрушенную барку и лишить этим его крова.
Куда пойдет он?
«Надо умереть!» – мелькнула в голове его мысль.
– Умереть! – повторил он даже вслух и вдруг ему стало невообразимо жутко. Он окинул взглядом свою маленькую каморку и ему показалось, что это и есть его гроб, что здесь он похоронен, зарыт, похоронен заживо, когда ему хочется жить. Стены гроба давят его, ему тяжело дышать, члены онемели, ему хочется двинуться – он не может приподняться – не в состоянии. Он умер, а жить ему хочется. О, как хочется ему жить. Где его мать? Где она, Мери? Никого нет! Он один, один в тесном гробу. Все кончено. Выхода нет.
Василий Васильевич напряг все свои усилия, вскочил на ноги и бросился из каюты. Он выскочил на барку, спрыгнул на лед реки и побежал, не зная сам куда и зачем. Ветер бил ему в лицо, поднималась вьюга – небо заволокло тучами, ноги порой до колен утопали в снегу, но он, видимо, не обращал на это внимания и бежал все быстрее и быстрее.
Происшествие 14 декабря не коснулось обитателей коричневого домика на 6 линии Васильевского острова ни прямо, ни косвенно. Знакомство с заговорщиками, прерванное своевременно, не отразилось ни на служебной карьере Антона Антоновича фон Зеемана, ни на жизни его друзей Зарудина и Кудрина. Арестованные деятели кровавой политической трагикомедии не назвали даже по имени людей, которые предостерегали их и отговаривали от исполнения безумного плана. Первое время наши трое друзей ожидали приглашения в следственную комиссию, но ожидали совершенно спокойно, так как могли явиться пред лицом властей с вполне чистою совестью. Время шло, а вызова не было. Лидочка и Наталья Федоровна волновались гораздо более, но мало-помалу тоже успокоились и даже в вечер Крещенья решили устроить елку для маленького Тони.
Был двенадцатый час ночи. Елка, стоявшая посреди залы, давно потухла, а сам виновник миновавшего празднества спал безмятежным сном в детской, сладко улыбаясь во сне, как бы переживая приятные треволнения вечера.
В гостиной, несмотря на поздний час ночи, сидели хозяин с хозяйкой, графиня Аракчеева и Зарудин с Кудриным.
Лица эти, связанные такою долгою дружбою и общностью чисто частных интересов, вели оживленную беседу, которая была прервана вбежавшей прислугой, горничной Лидии Николаевны.
– Барыня, у наших ворот лежит упокойник! – испуганно проговорила она.
– Что-о! – поднялись все с места.
– Упокойник у наших ворот лежит! – повторила горничная.
– Какой покойник, что ты болтаешь? – раздраженно произнес Антон Антонович, бросив тревожный взгляд на побледневших, как полотно, жену и Наталью Федоровну.
– Сейчас умер – правда, Иван пошел запирать калитку, а он около нее и есть, я и сама бегала смотреть и другие.
– Пусть Иван зажжет фонарь и идет за ворота, я пойду посмотрю сам… – отдал приказание горничной Антон Антонович.
– Пойдем все вместе, нам и по домам пора! – заметил Кудрин. – Не так ли? – обратился он к Николаю Павловичу.
– Давно, дружище! Засиделись. Но надо прежде посмотреть, что это за несчастный, нельзя ли помочь ему.
– Это само собою.
Мужчины отправились в переднюю, оделись и вышли на улицу.
Там уже стоял дворник с фонарем в руке, полуосвещая лежавшего неподвижно ничком человека.
Зарудин наклонился к лежавшему и дотронулся рукой до открытой шеи.
– Он не мертвый, тело теплое, вероятно, просто пьяный.
Дворник принялся после этого замечания расталкивать лежавшего.
– Эй, ты, земляк, поднимайся, да ступай своею дорогою… неча здесь зря прохлаждаться, – приговаривал он.
Лежавший не шевелился.
Наконец, дворник перевернул его навзничь. Свет от фонаря ударил ему в лицо. Зарудин, Кудрин и Зееман в ужасе отступили.
– Хрущев! – почти в один голос воскликнули они.
– Как он попал сюда! И в таком виде? Я слышал, что он убит! – послышались догадки.
– Однако, надо внести его в комнаты. Может, удастся привести в чувство… тогда все объяснится само собою, – заметил Антон Антонович.
Все трое подняли бесчувственного Хрущева на руки и понесли в дом.
Дворник и другая, выбежавшая за ворота, прислуга с немым удивлением смотрели на казавшуюся им чрезвычайно странной барскую затею – внести в чистые горницы пьяного проходимца. Что он был пьян – они ни капли не сомневались после слов Николая Павловича.
Фон Зееман поместил его в своем кабинете, где на широком диване наскоро приготовили постель, на которую, раздев, уложили Василия Васильевича.
Теплота комнаты и нашатырный спирт сделали свое дело – Хрущев пришел в себя, открыл глаза и обвел комнату и присутствовавших помутившимся, бессмысленным взглядом.
Он не узнал никого и вскоре снова впал в забытье.
– У него горячка, – заметил Антон Антонович, дотрагиваясь до лба лежавшего.
Как бы в подтверждение его слов, у больного начался бессвязный бред. Фраз понять было нельзя, слышны были только отдельные слова: государь, Мери, Каин, Авель.
– Поедем, Кудрин, и по дороге завернемся к доктору и пришлем его сюда, – сказал Николай Павлович, и оба друга стали прощаться, как с Антоном Антоновичем, так и с только что вошедшими в кабинет Лидочкой и Натальей Федоровной, которым Антон Антонович рассказывал, как он был поражен, узнав в лежавшем у ворот их дома бесчувственном человеке, принятом им за пьяного, Василия Васильевича Хрущева.
– Он ведь был с ними… – сделав ударение на последнем слове, испуганно заметила Лидочка, переводя беспокойный взгляд с лежавшего в забытьи Хрущева на мужа.
– С кем бы он ни был, матушка, но не умирать же ему на улице… – раздражительно ответил ей последний.
Наталья Федоровна одобрительно кивнула головой.
– Бедный, как он страдает! – с глубоким вздохом сказала она.
Больной тяжело и прерывисто дышал, продолжая бредить.
Только через два часа приехал, наконец, присланный Зарудиным его, знакомый доктор, которому он сказал, что у его друга фон Зеемана заболел приехавший погостить издалека родственник.
Доктор осмотрел больного и покачал головою.
– Что с ним? – с тревогой в голосе спросила Наталья Федоровна.
– Нервная горячка, сударыня, да такая, что не пожелаешь злому лиходею! С ним, вероятно, произошло что-нибудь ужасное. Вы не знаете, что именно?
Наталья Федоровна смутилась.
– Нет, положительно не знаю.
– Он получил неприятное известие из дому… – выручил ее Антон Антонович.
– А-а-а… – протянул доктор и сел писать рецепты.
Крупная ассигнация, перешедшая незаметно в его руку из руки фон Зеемана, видимо, совершенно удовлетворила любопытство эскулапа.
– Придется поездить к вам недельку-другую, возни много будет… – заметил он, прощаясь.
– Пожалуйста! Я хотел только что просить вас об этом… – сказал Антон Антонович. – Он опасен?
– Н-да… – прогнусил внушительно доктор… – Главное – тщательный уход.
– Уход будет… – заметила Наталья Федоровна таким решительным тоном, что фон Зееман вопросительно посмотрел на нее.
Доктор уехал.
– Я буду сама ухаживать за ним, – заявила Наталья Федоровна Лидочке и Антону Антоновичу.
– Зачем же сами? – возразил последний. – Пусть дежурит около него поочередно одна из горничных.
– Нет, нет, разве можно положиться на них. Я вам сказала, что я буду сама, и мое решение непоколебимо.
– В таком случае, я буду чередоваться с вами… – заметила Лидочка.
Антон Антонович бросил на жену взгляд, полный восторженной любви.
– Это доброе дело! – согласилась Наталья Федоровна и, взяв за талию Лидочку, привлекла ее к себе и крепко поцеловала.
Больной слабо застонал и начал делать движения пересохшими от жара губами.
– Ему хочется пить, – заметила Наталья Федоровна, – распорядись, Лидочка, чтобы приготовили лимонаду.
Лидочка быстро вышла.
– Надо узнать стороной, насколько он скомпрометирован, поехать к нему на квартиру, привезти белье, платье и разузнать, давно ли он отлучился из дому… – обратилась Наталья Федоровна к фон Зееману.
– Да, да, непременно, я постараюсь исполнить это завтра же… Бедный, если он и выздоровеет, то не на радость, ему предстоит хотя справедливое, но все же тяжелое наказание. Уж лучше пусть умрет!
– Что вы говорите! Пусть живет. Он молод, он может сторицею искупить свое безумное заблуждение верноподданной службой царю и отечеству… – горячо возразила Наталья Федоровна.
– Но кто решится ходатайствовать за него. Он из тех, злодейство которых так гнусно, что для них казнь – милость.
– Он еще совсем мальчик, а просить за него буду я.
– Вы?!
– Да… я! Сегодня первый раз в жизни я благословляю небо, что я… графиня Аракчеева!