XXIV. Кровавое возмездие
Прошло три дня после описанного нами в предыдущей главе происшествия.
Рано утром в графскую кухню прибежала Прасковья, отозвала в сторону брата и стала с ним шептаться. По ее уходу Василий Антонов взял большой поварской нож и стал точить его на бруске. По временам он выдергивал из головы своей волос, клал на лезвие ножа и дул на него; волос оставался цел; тогда он с новым усилием принимался точить нож. Наконец, нож сделался так остр, что сразу пересек волос. Тогда Василий спрятал нож под передник и вышел из кухни.
– Что, спит? – спросил он сестру, поджидавшую его у флигеля Минкиной.
– Спит, иди смело! – сказала Паша, провожая брата в сени.
– Поди, посмотри, не проснулась ли? – сказал он, остановившись в первой комнате.
Он был бледен, как мертвец, и дико озирался по сторонам. Паша ушла. Он вынул из-под передника нож, попробовал его на ногте большого пальца левой руки и снова спрятал.
– Спит мертвым сном, – сказала Паша, вернувшись к брату.
– Нет ли кого, посмотри… – говорил он, неохотно следуя за ней.
– Да никого нет, говорю тебе, я их всех разогнала, – проговорила нетерпеливо Прасковья, вводя брата в спальню Настасьи Федоровны.
– Не промахнись!.. – шепнула она ему и вышла из комнаты, плотно затворив за собою дверь.
Василий остался один. Тихонько, на цыпочках подкрался он к спящей Минкиной. Она, закутанная до самой шеи в белое одеяло, лежала навзничь.
Василий затрясся всем телом, взмахнул ножом и ударил им ее в горло. Удар, нанесенный в волнении, оказался неверен. Нож только скользнул по шее, слегка ранив ее.
Убийца уже хотел бежать из комнаты, но Настасья вскрикнула и проснулась.
Василий снова подбежал к ней, занес нож, чтобы повторить удар, но она освободила из-под одеяла правую руку и схватилась за нож убийцы: два пальца ее правой руки упали на пол и кровь фонтаном брызнула в лицо Василия.
Он ударил ее ножом в грудь.
– Вася, Василий! Пощади меня! Ведь тебе я ничего не сделала худого, – проговорила Настасья Федоровна. Она сделала усилие вскочить с кровати, но упала на пол. Левой рукой она так крепко схватила за ноги убийцу, что тот упал на нее, нанося ей раны ножом куда попало.
– Не убивай меня, – умоляла она. – Я выхлопочу тебе вольную, отдам тебе все деньги, какие у меня есть, я дам тебе десять тысяч, только оставь меня живою.
Василий молчал и не переставал наносить ей новые раны. Настасья Федоровна захрипела.
Убийца бросился вон из спальни, выбежал из флигеля и прибежал в кухню.
Повар стоял у плиты, задом к двери, когда вошел Василий Антонов и бросил на стол окровавленный нож.
– Ты где был? – спросил его повар, не глядя на него.
– Свежевал скотину… – отрывисто ответил тот.
Повар взглянул на него.
– Что с тобой? Ты весь в крови.
– Ну, что там толковать! Что сделано, того не вернешь… Я зарезал Настасью.
– Караул! – крикнул повар в окно во все горло.
Василий бросился было бежать, но собравшаяся дворня успела схватить его. Его вместе с сестрой посадили в подвал до приезда графа Алексея Андреевича, который только что накануне уехал в округ.
– Ты правду говорила, что добра из того не будет. Так и вышло… – говорил Василий сестре и в отчаянии старался разорвать веревки, которыми был связан.
– Баба! – с твердостью отвечала Прасковья и отвернулась, чтобы не видеть малодушия брата.
Графа со всеми предосторожностями вызвали обратно в Грузино. Оказалось, что он находился всего в тридцати верстах.
Ему сказали, что Настасью Федоровну опасно ранили.
Он прискакал с доктором.
Увидав изуродованный труп любимой им столько лет женщины, граф разорвал на себе платье, кинулся на ее тело и зарыдал, как ребенок.
Тридцать часов он провел, не вкушая пищи, в состоянии почти умоисступления.
Его насилу могли уговорить похоронить ее.
Похороны совершились с необычайною помпою. Для гроба с бренными останками властной экономки было приготовлено место в одном из приделов грузинской церкви, плита с трогательною надписью, выражавшею нежность чувств всесильного графа и его безысходное горе о невозвратимой утрате, должна была на вечные времена обессмертить память покойной.
Когда опустили в могилу гроб, граф бросился за ним в могилу, стал биться и кричать:
– Режьте меня… Лишайте, злодеи, жизни… Вы отняли у меня единственного друга! Я потерял теперь все!
Его насилу оторвали от гроба и вытащили из могилы, всего израненного от ушибов.
Такова была сила его отчаяния.
Он отказался заниматься делами и команду по поселениям сдал генерал-майору Эйллеру, а дела по совету и комитету в Петербурге – Муравьеву, о чем уведомил письмом государя Александра Павловича. Описывая ему яркими красками кровавое происшествие, он окончил письмо словами:
«Я одной смерти себе желаю, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься… Не знаю куда сиротскую голову преклонить, но уеду отсюда».
Отправив письмо, граф Алексей Андреевич заперся в своем кабинете и выходил оттуда лишь на могилу своего «единственного верного друга», на которой подолгу горячо молился, ударяя себя в грудь и целыми часами лежа яичком на могильной плите.
У себя он не принимал никого, кроме архимандрита новгородского Юрьевского монастыря Фотия.
По делу об убийстве Настасьи Минкиной и розыске виновных, каковыми граф считал чуть ли не все Грузино, наряжено было строгое следствие.