Глава 8. Орисия
Я пришла в себя от давящей, пульсирующей боли в затылке. В нос ударил густой, почти удушающий запах сырой земли, перебивающий все остальные ароматы. Сначала я не видела ничего, кроме беспросветной тьмы, и вскоре поняла почему: на глаза давила тугая грубая повязка. Но стянуть я ее не смогла, не получилось. Онемевшие, словно чужие, пальцы совершенно не слушались.
Прострелило резкой болью в затекших ногах, когда я попыталась приподняться, невольный стон вырвался сквозь сжатые зубы. Кое-как подтянув под себя дрожащие конечности, я все-таки смогла сесть, но тут же с размаху ударилась макушкой о низкий, твердый потолок. Боль вспыхнула с новой силой, под закрытыми веками заплясали белые искры.
Боясь лишний раз шевельнуться, я начала осторожно ощупывать пространство вокруг. Мои ладони натыкались на шершавые доски, какие-то сухие ветки, прелые листья и колючую солому под собой. Было невероятно тесно и душно.
Светлая Матерь… Где я? Под землей? Неужели меня похоронили заживо?! Ледяная паника начала накатывать волнами, лишая рассудка. В горле образовался тошнотворный ком, дышать стало мучительно больно, словно мне на грудь положили могильный камень. Я набрала в легкие спертый воздух и попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий и надрывный хрип.
Внезапно чья-то рука легла мне на плечо и мягко, но непреклонно уложила обратно на прелую скошенную траву. Над ухом раздался хрипловатый, успокаивающий голос:
– Тише, маленькая княжна. Не рвитесь. Вам надобно поспать и набраться сил.
Шершавая, мозолистая ладонь осторожно, как ребенка, погладила меня по волосам. А затем к моим потрескавшимся губам прижали край глиняной кружки. В рот полился теплый, невыносимо горький и терпкий травяной отвар. Сделав пару глотков, я провалилась в тяжелый, спасительный сон.
В следующий раз я открыла глаза, когда, по моим ощущениям, миновала целая вечность. Голова прояснилась, тело больше не ныло при каждом движении, а повязку сняли. Я лежала на дне крытой телеги, мерно покачиваясь на ухабах. Сквозь щели натянутого пыльного полога пробивалось теплое послеполуденное солнце, зайчиками плясало по доскам, а позади виднелась узкая, заросшая бурьяном лесная дорога.
Колесо наехало на особенно крупный корень, меня подбросило на соломе, и я невольно ойкнула. Возница, сидевший на козлах спиной ко мне, резко обернулся. Я, приподнявшись на локтях, с невероятным облегчением узнала в нем Тихора – того самого охотника, которого лечила в Большой Велке.
– Тихор! Слава Светлой! – обрадованно выдохнула я.
– Добре, кьярра! Живы! – расплылся он в широкой улыбке, но глаза оставались тревожными. – Дядька Лесовур настрого наказал вывезти вас тайно до самого Навиграда.
– Что с деревней? И что с моими людьми?
Тихор помрачнел, отворачиваясь к лошади.
– Захватили наши земли фаррские псы. Темная их пожри, – сплюнул он в сердцах, а потом добавил с тяжелым вздохом: – Всю охрану вашу под корень вырезали. Да и местных парней полегло немерено. Теперь эти тут новые господа. Как и во всех окрестных селах.
Я обессиленно рухнула обратно на солому, борясь с подступившими к горлу слезами. Значит, мне не приснился кошмарный сон. Эта бойня, кровь на площади, разбитое лицо Илая… Все случилось взаправду.
– Вам худо, кьярра? – обернулся Тихор. – Знахарь мне настойку дал, могу…
– Нет, не нужно, – покачала головой я, смаргивая слезы. – Тихор, я не понимаю… Как так вышло? Большая Велка же даже не на границе!
– Так-то оно так. Пограничье нашими хорошо защищено: крепости каменные, заставы регулярные, и рать стоит. Вот фаррцы и обошли все это с тылу, через дремучий край Пустоши. Ударили внезапно, откуда мы и не ждали. Места-то у нас здесь дикие, глухие, никто и не углядел, как они прошли… – Он на мгновение замолчал, а потом суеверно прошептал: – Люди бают, может, артефакт какой мудреный для отвода глаз применили, чтоб целую армию скрыть. Или сама Темная им помогала. Кто же их знает.
Мы ехали дальше. Путь, который обычно занимал пару дней верхом, растянулся до безобразия. Телега тащилась медленно. Приближаясь к следующему поселению, я заметила, что Тихор взял круто в сторону, уводя в объезд. Не хочет попадаться на глаза лишним людям, сразу догадалась я. Тихор вывел лошадь ближе к безымянному поселку, но въезжать не рискнул. Он спрятал повозку в густом кустарнике у лесного перекрестка, довольно далеко от деревни, и отправился туда сам, не желая рисковать мной.
Оставшись в одиночестве, я решила спуститься на землю – размять затекшие мышцы и оглядеться. Сил заметно прибавилось, но общая слабость еще давала о себе знать. Меня немного морозило, так что плащ, которым я укрывалась, накинула сверху. Сделав пару неуверенных шагов вдоль телеги, я отошла по нужде в ближайший подлесок.
Я успела пройти совсем немного вглубь – повозка отлично просматривалась сквозь листву, и доносилось фырканье жующей траву лошади – как вдруг увидела то, что заставило зажать рот двумя руками. Из груди едва не вырвался истошный визг. На дне неглубокого, поросшего папоротником оврага, вповалку лежало несколько тел. Они были раздеты до исподнего, на груди и шеях чернели глубокие колотые раны. Явно не крестьяне и не солдаты. Торговцы.
Не смея даже дышать, я на негнущихся ногах попятилась назад, а затем, не разбирая дороги, бросилась обратно к телеге сквозь колючие кусты шиповника. Ветки безжалостно хлестали по лицу и рукам, разрывая кожу, но боли я не чувствовала.
Однако выйти на дорогу я не успела. Замерла, вжавшись в ствол дерева: со стороны тракта донеслись голоса. Тихор с кем-то разговаривал.
– Один, говоришь, ехал?
– Один, яко перст! – неестественно громко и суетливо отвечал Тихор. – Вот, заехал в селенье съестного прикупить.
– Не повезло тебе, мужик, – гадко, с хрипотцой хохотнул незнакомый, писклявый голос. – Ой, не туда ты, мил человек, заехал. Не время сейчас по лесным дорожкам одному кататься.
– Сжальтесь, добрые люди! Разве я кому помеха? Может, отпустите? Я же вам не враг, ничего никому не скажу, Светлой Матерью клянусь!
– Э-э-э, нет, мужик. Кто же нынче таких разговорчивых свидетелей с миром отпускает? – усмехнулся второй, басовитый. – Иди-ка сюда. Лошадка нам еще сгодится, да и в нашем лесном деле лишние крепкие руки завсегда нужны будут. Авось, не побрезгуешь топориком помахать?
С ужасом поняла я, что мы попали к разбойникам. Места глухие, война началась, вот и сползлась всякая мразь на поживу! Осторожно, боясь хрустнуть даже сухой веткой, я опустилась на четвереньки и прижалась животом к влажной земле, стараясь дышать через раз. Если эти твари решат осмотреть повозку повнимательнее или пройдутся по ближайшим кустам, то они меня найдут.
Но разбойникам хватило перепуганного вида Тихора. Слава Светлой, они не стали никого искать. Через несколько томительных лучин я услышала скрип телеги и грубый окрик, это Тихора усадили на козлы и направили лошадь дальше по лесной дороге.
Я досчитала до ста, дождалась, пока скрип колес окончательно стихнет вдали, и только тогда поднялась на ноги. Не выходя на открытую дорогу, я устремилась прямо через чащу, в противоположную сторону. Я понимала: нужно во что бы то ни стало выйти к крупным трактам, к знакомым местам, а еще лучше – добраться до какого-нибудь незахваченного селения.
Но мой энтузиазм угас довольно быстро, ведь я не до конца восстановилась и совершенно не была приучена к длительной ходьбе по бурелому. Вскоре изящные кожаные туфли стерли ноги в кровь, и мне пришлось разуться. Идти босиком было мучительно: сухие иголки, мелкие камни и жесткие корни немилосердно кололи и резали ступни, но даже так дело шло быстрее. Горсть кислых недозревших ягод, найденная по пути, совершенно не утолила сосущий голод.
Но я упрямо брела вперед, механически переставляя израненные ноги, а в груди ледяным комом нарастал страх: что, если я сбилась с пути? Или я ухожу все дальше и дальше от людей, в непролазную древнюю пущу?
Чтобы не сойти с ума, я заставляла себя думать. О доме, о папе, о Рогнеде и младшем брате, о Милоше. Как там все обернется? Неужели мы больше никогда не увидимся? Дошли ли до отца вести о захвате границы? Поднял ли он дружину, послал ли войска отбивать рубежи? А мой Мил? Где он сейчас? Жив ли? Милош же находился на пограничной заставе, когда на них напали с тыла.
Но как бы я не гнала, мои мысли неизбежно сворачивали к Илаю. Я с горечью, скрипя зубами, признавалась себе: я ведь поверила ему! Как последняя наивная дурочка, тайно мечтала о нем, вздрагивала от взглядов, ждала его поцелуя! Подаренное им серебряное колечко с цветочным узором все еще крутилось у меня на похудевшем пальце. Охваченная внезапным приступом ярости, я со слезами на глазах, швырнула его в заросли крапивы, проклиная этого лживого сероглазого наемника.
А потом несколько свечей ползала на коленях, раздирая руки о колючки, и, хлюпая носом, искала это кольцо в высокой траве. Пусть останется и будет мне вечным напоминанием о моей дурости! Мстительно думала я, сжимая найденный ободок в кулаке. Встречу этого подлеца и отомщу! За каждую каплю крови моей земли! За то, что так гнусно обманул меня.
Сначала я старалась держаться неподалеку от заросшего тракта, но за целый день изнурительного пути мне не встретилось ни единой живой души. Когда среди деревьев послышалось журчание реки, я обрадовалась ей как лучшей подруге. Я жадно, до ломоты в зубах напилась ледяной водицы и обмыла кровоточащие ноги. Без воды я бы долго не протянула. А еще я знала, что где река – там и люди.
И точно: через несколько свечей тяжелого пути по берегу я вышла на опушку и увидела хутор. Но радость моя была недолгой. От добротного жилого дома и сараев остались лишь обугленные бревна. Свежее пепелище. Зато огород, к моему несказанному счастью, уцелел. Я, нисколько не стыдясь, упала на четвереньки и голыми руками выкопала из земли морковку и репу. Это был мой роскошный поздний ужин.
Вид сожженного хутора натолкнул на мрачные выводы. Одинокие хутора всегда строят неподалеку от крупных деревень или посадов. Значит, я двигаюсь в верном направлении. Но он сожжен дотла. И это плохой знак.
Оставаться на ночлег прямо на пепелище, пропитанном смертью, я не решилась. С наступлением сумерек я отошла немного вглубь леса и нашла старый, необъятный дуб. От удара молнии его ствол когда-то раскололся надвое, образовав в корнях уютную, защищенную сухую нишу. Я забилась в этот альков, как насмерть перепуганный зверек. Дерево надежно защищало от стылого ветра, а сожженный хутор просматривался, как на ладони.
Ночью стало откровенно холодно. Не в силах согреться, я все плотнее куталась в тяжелый мужской плащ – тот самый, Илаев. Его терпкий, волнующий запах не выветрился даже после скитаний по лесу и горьких мазей Лесовура, сидел в ткани намертво.
Надо же было прихватить именно его, ядовито подумала я. Наверное, когда Лесовур загружал меня бездыханную в телегу Тихора, нашел его. Но хорошо, что я пошла в лес в нем – спать на голой земле в одном разорванном платье было бы невозможно. Да и сам плащ оказался странным: несмотря на буреломы и ежевику, на дорогом сукне не появилось ни единой дырки и ни одного пятна грязи. Наверное, заговоренный. Может, и от случайных взглядов защищает? Недаром же разбойники меня не углядели.
Я горько усмехнулась. Мой внешний вид явно не соответствовал княжескому титулу: все лицо и руки иссечены царапинами, босые ноги в струпьях и грязи, волосы сбились в непрочесываемый колтун, а глаза, наверное, полыхают лихорадочным блеском. Мой жалкий дар лекаря в таких условиях оказался почти бесполезен. Он лишь поддерживал во мне искру жизни, но чтобы запустить восстановление – нужны покой и сон.
Вот если бы я родилась с огненным даром, то сейчас бы разожгла огромный костер и напекла себе сладкой репы. Мечтала я, стуча зубами от холода и обхватив колени. А еще лучше, родиться бы оборотницей, как Мил. За пять свечей до Навиграда в теплой шкуре бы домчалась.
Мерный стук собственных зубов как-то незаметно убаюкал меня, и я провалилась в тревожную дрему под корнями дуба.
Сон оборвался внезапно и резко. Глубокая ночь. В лесу всегда шумно, но сейчас этот шум был неестественным. Оглушительно трещали ломаемые ветки, слышалось тяжелое дыхание и топот. Лесное зверье словно вымерло – ни крика совы, ни шороха мыши.
Я вжалась в кору, боясь дышать. Справа, из кустов, на залитую серебряным лунным светом поляну выскочила небольшая, юркая тень. Женская фигура. Девушка замерла, тяжело хватая воздух ртом. Увидев черное пепелище хутора, она в ужасе охнула и затравленно оглянулась на лес, откуда бежала.
Да это же сестра Отиса из Большой Велки! Безошибочно узнала я ее профиль и, не успев даже испугаться, стремительно выпрыгнула из своего укрытия и бросилась к ней.
– Иванка! – громким шепотом окликнула я.
Девушка вздрогнула, как от удара плетью, резко обернулась, и загнанный, дикий страх на ее лице сменился полнейшим ошеломлением:
– Княжна? Светлая Матерь… Вы-то здесь откуда?
– Тише! – Я схватила ее за плечи, услышав, как в чаще, совсем недалеко, раздались грубые мужские голоса. – Что там происходит? За тобой погоня?
– Да! Идут по пятам! – Иванка вцепилась мертвой хваткой в мою руку и потащила меня за собой в тень деревьев. – Ох, бедовая я, дура хромая! Сама не ушла, и вас теперь погублю! Найдут же обеих!
– Успокойся и толком объясни!
– Нас, девчонок да парней покрепче, фаррцы собрали в обоз и погнали в полон. Сказали, служить теперь будем в Фарре новым господам, будь они прокляты, – задыхалась Иванка, судорожно держась обеими руками за живот. – Ночью случай выдался, я и деру дала. Да шуму наделала. Теперь догонят… Но вас-то, княжна, как сюда занесло? Тихор же вас вывезти должен был!
– Вывез, – мрачно отозвалась я. – Да попали прямо разбойникам в лапы. Тихора в плен взяли, а я сбежала.
Мы замолчали. Ситуация была безвыходной. Шум приближался. Иванка с глухим, безнадежным стоном обессиленно осела на колени в траву и беззвучно заплакала, закрыв лицо руками. Я опустилась рядом и обняла ее за вздрагивающие плечи.
Удивительно, но я не чувствовала страха от того, что меня сейчас обнаружат фаррские воины. Я была настолько измотана этим скитанием, голодом, смертью и грязью, что на панику просто не осталось эмоциональных сил.
Но тут, поглаживая спину девушки, я вдруг отчетливо, своим даром почувствовала двойные удары.
– Иванна, – заглянула я ей в лицо. – Ты дитя носишь под сердцем?
Она крупно вздрогнула, посмотрела на меня огромными, мокрыми глазами и со всхлипом кивнула:
– Да… Потому и побежала. Чтобы свободным дома родился, рядом с родней… Отец-то его вон, на площади порубленный остался.
От этих слов в моей голове словно сверкнула молния. Решение созрело за щепу, кристально ясное и единственно верное.
– Ты знаешь, как отсюда выйти к людям?
– Д-да, знаю. По руслу реки вброд если идти, то три свечи ходу – и Жарки, наша соседняя деревня, а там и Велка рядом. Петухи не пропоют, как на месте будете, – махнула она рукой в сторону журчащей воды.
– Значит так, слушай меня. Не я, а ты, – чеканя каждое слово, я быстро расстегнула фибулу своего заговоренного плаща. – Снимай! Живо!
– Что… зачем? – растерялась она.
– Мы меняемся плащами! Я сдамся им. В темноте, да сгоряча никто разглядывать не станет! Им нужно просто притащить обратно сбежавшую девку в обоз! Они меня заберут, а ты отсидишься и, как стихнет, уйдешь в Жарки. И еще: обязательно расскажи старосте, что Тихора забрали разбойники левее по тракту! Его нужно вызволить!
– Княжна… да как же это! Вы что? Нельзя же так! Вас же в Фарр угонят рабыней! – Иванка попыталась отстраниться.
– Это приказ! Княжеский приказ, поняла! – рыкнула я, силой стаскивая с нее грубый шерстяной плащ и накидывая на нее свой, вернее Илаев. – Спрячься в дупле и не дыши!
Иванка, рыдая, вцепилась мне в руки:
– Храни вас Светлая Матерь заступница, кьярра! Ежели девочка родится – вашим именем нареку…
– Вот и договорились! И про Тихора не забудь! – Я нервно, почти безумно улыбнулась и, накинув на плечи пахнущий овчиной плащ Иванки, сорвалась с места, побежав прямо навстречу треску и ругани в лесу.
Мой план сработал идеально. Не прошло и пары лучин, как я с шумом вывалилась из кустов прямо на троих рыщущих фаррских воинов.
– Ага! Попалась! – рявкнул один из них, скручивая мне руки за спиной и больно связывая их веревкой.
Все вышло так, как я и предполагала: в тусклом свете факелов, в одинаковом сером плаще на мою измазанную грязью физиономию никто даже не посмотрел. Меня грубо, постоянно подгоняя пинками и тычками, потащили в лагерь.
Когда мы вышли на освещенную кострами прогалину, мужики подвели меня к кучке пленных, и с силой толкнули в спину. Я не удержалась на ногах и мешком повалилась на землю, в кровь расшибив колени о твердые камни.
– Еще раз кто-нибудь из вас, удумает в прятки по лесу играть – всем плетей выдам! – брызгая слюной, прикрикнул один из стражников, сплюнув мне под босые ноги.
Его подельник нагнулся, больно, до синяков сдавил мое предплечье и зашипел прямо в лицо:
– Ты меня хорошенько поняла, мерзавка?
Я лишь отчаянно и часто закивала, втянув голову в плечи. Говорить я боялась. Во-первых, голос мог меня выдать, а во-вторых, мне нужно было потянуть время. Пусть Иванна уйдет как можно дальше.
– Всем все ясно?! – рявкнул стражник на остальных пленных.
Люди затравленно закивали. Когда они, бряцая оружием, отошли к своему костру, ко мне тихонько подошла одна из девушек. Положив руку на мое плечо и приобняв, она сокрушенно вздохнула:
– Ох, Иванка… Дальше еще опаснее будет, не дури больше. Но жаль, что не получилось у тебя сбежать. Отису только плетей зря всыпали.
Я медленно подняла голову. В свете костра я увидела бледное лицо младшей дочки старосты.
– Ну почему же не получилось? – тихо произнесла я. – Очень даже удалось.
Глаза Лады округлились до размеров чайных блюдец. Она судорожно втянула воздух, собираясь закричать от шока, но я вовремя шикнула на нее.
– Тш-ш-ш! Ни звука.
– Быть того не может… вы-то как?! – Лада в панике теребила свою растрепанную косу. – Светлая Матерь… что же теперь делать-то? Они же вас в рабство…
– Ничего не делать. Молчать, – жестко прервала я ее излияния. – И запомни: никакого полного имени.
Под тихие, обреченные причитания Ладушки я, наконец, смогла вытянуться на соломенном тюфяке. Деревенские девчата, обступив меня плотным кольцом, помогли мне промыть самые глубокие ссадины водой из фляги и даже всунули в руки кусок уже черствого, но такого вкусного хлеба.
Пленницы уложили меня в самую середину девичьего круга, согревая своими телами. И, как это ни странно, но этот холодный ночлег в плену, под охраной вражеских мечей, оказался для меня самым лучшим, теплым и безопасным.
– Зря вы… ты собой пожертвовала, – шепнула засыпающая рядом Ладушка, укрывая меня краем своего одеяла.
Я не только Иванку спасала, а еще и себя, подумала я, но ответить ей уже не успела, провалившись в глубокий, целительный сон без сновидений.
