Цитаты из книги Slepenā vēsture

Если бы Банни мог соображать, он, конечно, держал бы рот на замке, но, увы, его сдёрнутое с насеста подсознание летучей мышью металось по пустым коридорам черепа, и о том, что он может выкинуть, можно было только гадать.

В красоте заключен ужас. Все, что мы называем прекрасным, заставляет нас содрагаться.

– Как знать, быть может, Джулиан, как в свое время Аристотель, воспитает покорителя ойкумены? – в шутку обронил я в одном из разговоров с Фрэнсисом.

– Но права есть только у живых, у мертвых прав нет.

Еще ужаснее, когда с возрастом начинаешь осознавать, что ни один, даже близкий самый и любимый человек, никогда не сможет понять по-настоящему.

-Видел бы ты, как я сейчас живу. Я ухаживаю за бабушкой, веду дом,, на большее не остается ни времени, ни сил. У меня фактически нет друзей. Не помню даже, когда я в последний раз брала в руки книгу.

Из закутка послышался свист чайника. Когда расставили чашки и Генри с церемонностью китайского мандарина разлил чай, мы заговорили о безумии, насылавшемся богами на людей, — поэтическом, провидческом и, наконец, дионисийском.

Я слишком замкнут, утверждала она, никогда нельзя понять, что у меня на уме, а по утрам я, бывает, просыпаюсь с таким взглядом, что ей просто страшно.

– Не стоит страшиться того, о чем вы ничего не знаете. Вы словно дети – боитесь темноты. (О смерти)

Ибо, что бы ни думали добросердечные незнакомки, я не нуждался ни в обществе, ни в утешении. Я хотел одного – чтобы меня оставили в покое.

Вместо того чтобы скорчить обиженную мину, она взглянула на меня в упор, и в ее глазах я увидел сострадание и понимание той изоляции, на которую обрекает человека горе.

Я вернулся на родину и сказал, что видел Горгону, но при этом не обратился в камень.

Я прощал его снова и снова, и всякий раз побуждал меня к этому пустяк: взгляд, жест, наклон головы. В такие моменты казалось, что бы он там ни делал, на него невозможно злиться.

Теперь, когда старые проверенные бакены фарватера были, так сказать, передвинуты под покровом ночи, управлявший его психикой автопилот оказался бесполезен. Вода заливала палубы, а он судорожно метался и, пытаясь остаться на плаву, только еще больше разбивал днище о рифы.

. Однако даже сейчас я не могу вспоминать без улыбки, как скованно и продуманно, словно речь хорошо образованного иностранца, звучал английский Генри в сравнении с изумительной беглостью и уверенностью его греческого – красноречивого, остроумного, живого.

Тем не менее, вопреки всем усилиям, мне почему-то никогда не удается слиться с окружением полностью, и в каком-то смысле я всегда выделяюсь на общем фоне – так сидящий на зеленой ветке хамелеон остается совершенно обособленным существом, как бы искусно он ни копировал все оттенки цвета.

Мне казалось, что у меня нет прошлого, нет никаких воспоминаний, что всю жизнь я провел на этой шипящей поземкой, мертвенно сияющей дороге.

– Жаль, что завтра нам нужно возвращаться в Хэмпден, – сказал он. – Жаль, что нам вообще нужно возвращаться, – отозвался я.

Взрослые дети (да, понимаю, оксюморон) инстинктивно тянутся к крайностям: молодой ученый – гораздо больший педант, чем его старший коллега.