Цитаты из книги Slepenā vēsture

Жить здесь... и быть уверенным, что никто из нас не обзаведётся семьёй, не уедет домой, не найдёт работу в каком-нибудь городе за тысячи километром отсюда — одним словом, не запятнает себя ни одним из тех предательств, которые совершают друзья после колледжа...

- Нам кажется, что мы желаем многого, но в действительности мы хотим лишь одного. Чего же?
- Жить.
- Жить вечно.

Может быть, он, подобно мне, усмотрел бы в этой истории вмешательство рока и высокий трагизм, а вовсе не трусость, подлость и эгоизм, к которым на самом-то деле все и сводилось.

Холод, от которого ломило кости и болели суставы, свирепый холод, беспощадно вторгшийся в мои сны - плавучие льды, пропавшие экспедиции, прожектора поисковых самолетов, скользящие по белым вершинам айсбергов, и я - в одиноком дрейфе по беспросветным арктическим морям. 

На апрельский пейзаж убийственным оксюмороном опускалась апатия ноября.

Наверно, в жизни каждого человека есть критический период, когда характер определяются раз и навсегда.

Ни с кем из них у меня нет и не было ничего общего - ничего, кроме знания греческого и года жизни, проведённого вместе. Впрочем, если общность может быть основана на любви, то нас объединяла ещё и любовь, хотя, я понимаю, это может показаться странным в свете той истории, которую я собираюсь рассказать.

"Деякі речі настільк жахливі, що збагнути їз ураз не виходить. Інші речі (неприкриті, киплячі, незнищенні у своєму жахітті) збагнути не вдасться взагалі. Тільки потім, тільки на самоті, тільки в спогадах приходить усвідомлення."

"Чим культурніша людина, чим інтелектуальніша вона, тим більше пригнічена, тим більше їй потрібен спосіб вихлюпувати свої примітивні імпульси назовні, ті самі, що вона так стараннно притлумлює весь час. В іншому разі ці могутні стародавні сили накопичуватимуться й дужчатимуть, аж доки не вирвуться на свободу, несамовитіші з кожним днем затримки й навіть ладні притопити під собою волю людини."

он был весь в предвкушении поездки в Италию – близкой настолько, что по ночам над его кроватью уже нависала тень Пизанской башни

Я никогда не бывал в Нью-Йорке и совершенно не представлял, что меня там ждет, но возможность пожить в незнакомом городе казалась очень соблазнительной. Мне нравилось думать о толпах народа и запруженных машинами улицах, воображать себя продавцом в книжном магазине или официантом в кафе, воображать радости неприметного, анонимного существования. Одинокие посиделки в кафе, вечерние прогулки с терьерами, и ни одна живая душа не знает, кто я такой.

Ласково улыбаясь и что-то щебеча, меня окружила целая стая возможностей, и я стоял, пригвожденный к залитому ясным сентябрьским светом тротуару, пока от этого хоровода удовольствий у меня не начало рябить в глазах.

— Мысль об этом не давала мне покоя. — Почему? — Ну, насколько я знаю, вакханалий не было две тысячи лет.

Их разум, их зрение и слух непрестанно обретались в границах строгих древних размеров — мир или, по крайней мере, мир, каким знал его я, и вправду не был им родиной.

— Жизнь вдруг стала полна несказанного драматизма, — продолжал он. — Совсем как в романах…