Отзывы о книге Подвиг

В центре сюжета данного романа - молодой русский эмигрант Мартын Эдельвейс, который на протяжении всей книги ищет себя. И это единственное, что вам следует хорошенько уяснить перед прочтением "Подвига". Написан "Подвиг" просто отлично - линейное развертывание сюжета на фоне прекрасно созданной атмосферы - именно такие книги затягивают, и именно к ним хочется возвращаться, когда есть сильное желание отвлечься от внешнего мира. Одним словом, к Набокову, как всегда, никаких замечаний нет, но вот к Мартыну.... Честно сказать мало какой набоковский герой вызывает чувство восхищение, ибо все они, в своем большинстве, люди если не плохие, то как минимум неприятные (что делает их только интереснее и увлекательнее и уж никак не является минусом), но вот Мартын меня прямо таки бесил большую часть книги, как бы я не пыталась проникнуться к нему симпатией. Юношеский максимализм в нем настолько гиперболизированный, что под конец книги главный герой начинает здорово раздражать. Своим подвигом он как будто бы "доказывает" окружающим свою исключительность, хоть как по мне так он просто, выражаясь словами Зиланова "сумасброд". Но это уже мои личные впечатление от героя, а так книга отличная. Особого внимания заслуживают некоторые раздумья Мартына, в особенности об литературе:

...он в литературе не искал общего смысла, а неожиданных, озаренных прогалин, где можно было вытянуться до хруста в суставах и упоенно замереть.

Именно этими самыми озаренными прогалинами хорошенько напичкан "Подвиг". Вот серьезно, некоторые предложение я перечитывала по несколько раз, как бы не желая с ними расставаться, а разве не ради этого мы читаем? Как по мне, так именно в этом и состоит все очарование набоковских книг, и именно поэтому они обязательны к прочтению.

Очень сложно оценивать любимого автора, тем более писать рецензии на книги от этого самого творца, занявшие место "в самом сердце". История жизни( да и вся эта самая жизнь) Мартына Эдельвейса не напрасна и вовсе не бессмысленна, как считали окружающие героя люди. Такой судьбе позавидует любой мечтатель-романтик, душою рожденный в XX- веке бурь и страстей. Должно быть, слишком субъективно. Но ведь на то и рецензии пишем. Подвиг Мартына - изощренный,прекрасный метод самоубийства. Конечно, он знал, что ждет его на границе. Но ведь нужно было сделать ЭТО красиво.

Если читать романы Набокова подряд, в порядке их написания, на «Подвиге» внимательный читатель (ну или просто ваш покорный слуга, недовольный рецензент) со страхом может заметить, казалось бы, амбивалентную ситуацию: слог Сирина раскрывается все шире, становится все более изысканным, витиеватым, но при этом невообразимо свежим, точным, находчивым, позволяя самую заурядную вещь описать предельно прекрасно; с другой стороны содержание и идея романа (повести, книги, не важно) становится недосказанной и водянистой, пустой. Я знаю, это не тенденция, в последующем творчестве автор исправляется, но «Подвиг», на мой взгляд, самый бессодержательный роман из всех читанных мною у Набокова (повторюсь: несмотря на изумительное художественное великолепие).

Даже в его дебютной «Машеньке» больше драматизма и накала. Здесь же герои хоть и живы, но до эха порожние. Лишь Соня что-то ищет, ищет себя, ищет любовь, ищет «внутренний долг», о котором она раз попыталась заговорить с Мартыном, и который ее абсолютно не понял.

Единственный подвиг героя — его одержимость фантазиями да мечтами, его небывалое себялюбие. Других подвигов, включая финальный (причину которого, уверен, Мартын и себе не может объяснить) я не вижу, так же, как и не вижу тоски по родине или по России (хотя роман и раскрывает веер взглядов со стороны на революцию, чего стоит только «запах тюремных библиотек», исходящий от советской словесности). Он тоскует лишь по собственным несбывшимся или не оправдывающим ожидания грезам. Набоков, к слову, спустя двадцать лет сам был не очень доволен своим романом, в частной переписке, безусловно лукавя, назвал его «блевотиной», а в предисловии к американскому изданию признал его не совсем идеальным:

«Слишком уж легкой покажется жизнь тому рецензенту <…>, если я перечислю недостатки этого романа. Скажу только, что при всем, что есть в этом романе, за исключением впадения в фальшивый экзотизм или плоскую комедию, он взмывает к вершинам чистоты и печали, которых мне удалось достичь только в гораздо более поздней „Аде“».

Что ж, «Ада», настанет и твой час.

Роман В.В. Набокова "Подвиг", написанный им в берлинский период в 1930-1932 годах, очень автобиографичен. Интересно читать о любимом писателе, находя сведения из его жизни: детство, юность, взросление, становление, мысли, именно в его произведениях художественных, когда эти сведения предоставляются в пользование героям романов. "Подвиг" - это та книга, которую читаешь, вдохнув на первой странице, а выдохну на последней (конечно, это моё личное мнение). Как писал критик Г. Адамович: "некоторые его страницы доставляют почти физическое удовольствие, всё в них крепко спаяно и удачно сцеплено...". В который раз я просто цепенела от способности Набокова так писать! Каждое слово подобрано так точно, с таким мастерством. И тем не менее, критики ставили этот труд не очень высоко, да и сам Владимир Владимирович, как это часто бывало, через время видел в своем произведении просто писанину, за которой ничего не стоит. Роман о молодом эмигранте Мартыне Эдельвейсе, душевное состояние которого очень хорошо характеризуют строки романа: "Лет десять тому назад, в одной из своих пророческих грез (а у всякого человека с большим воображением бывают грезы пророческие, - такова математика грез), петербургский отрок Мартын снился себе самому изгнанником, и подступали слезы, когда, на воображаемом дебаркадере, освещенном причудливо тускло, он невзначай знакомился - с кем?.. - с земляком, сидящим на сундуке, в ночь озноба и запозданий, и какие были дивные разговоры! Для роли этих земляков он попросту брал русских, замеченных им во время заграничной поездки, - семью в Биаррице, с гувернанткой, гувернером, бритым лакеем и рыжей таксой, замечательную белокурую даму в берлинском Кайзергофе, или в коридоре норд-экспресса старого господина в черной мурмолке, которого отец шепотом назвал "писатель Боборыкин", - и, выбрав им подходящие костюмы и реплики, посылал их для встреч с собой в отдаленнейшие места света". В детстве, во время жизни в России, над кроватью маленького Мартына висела картина с изображением леса и тропинки, ведущей в неизвестность, " и не было ли это началом того счастливого и мучительного путешествия, которым обернулась вся его жизнь". Мать Мартына была англоманкой, которая первыми его книгами выбрала английские - Киплинг, Майн Рид, британский эпос о рыцарях круглого стола, "всё шло Мартыну впрок - и хрустящее английское печенье, и приключения Артуровых рыцарей". Мартын растет любознательным ребенком, постоянно проверяющим себя на прочность, ему ужасно не хочется слыть трусом. Вот этот поиск себя и пронесет на протяжении всего повествования главный герой. Революционные события согнали с места его с матерью, весной 1919 года они покинули Крым - началось путешествие: Турция, Греция, Франция, Швейцария, далее без матери - Англия, Германия, снова Франция, Прибалтика и путь оборвался... "Путешествие", - вполголоса произнес Мартын и долго повторял это слово, пока из него не выжал всякий смысл, и тогда он отложил длинную, пушистую словесную шкурку, и глядь, - через минуту слово было опять живое. "Звезда. Туман, Бархат, бар-хат", - отчетливо произносил он и все удивлялся, как непрочно смысл держится в слове. И в какую даль этот человек забрался, какие уже перевидал страны, и что он делает тут, ночью, в горах, - и отчего все в мире так странно, так волнительно. "Волнительно", - повторил громко Мартын и остался словом доволен. Опять покатилась звезда. Он уставился глазами в небо, как некогда, когда в коляске, темной лесной дорогой, возвращались восвояси из имения соседа, и совсем маленький, размаянный, готовый вот-вот уснуть, Мартын откидывал голову, смотрел на небесную реку, между древесных клубьев, по которой тихо плыл. Он подумал: где еще в жизни будет так - как тогда, как сейчас - смотреть на ночное небо, - на какой пристани, на какой станции, на каких площадях? Чувство богатого одиночества, которое он часто испытывал среди толпы, блаженное чувство, когда себе говоришь: вот, никто из этих людей, занятых своим делом, не знает, кто я, откуда, о чем сейчас думаю, - это чувство было необходимо для полного счастья, и Мартын, с замиранием, с восторгом себе представлял, как - совершенно один, в чужом городе, в Лондоне, скажем, - будет бродить ночью по неизвестным улицам". Мартын проходил обучение в Кембридже, он долго думал, чем бы привлечь своё внимание. "Поступая в университет, Мартын долго не мог избрать себе науку. Их было так много, и все - занимательные. Он медлил на их окраинах, всюду находя тот же волшебный источник живой воды. Его волновал какой-нибудь повисший над альпийской бездною мост, одушевленная сталь, божественная точность расчета. Он понимал того впечатлительного археолога, который, расчистив ход к еще неизвестным гробам и сокровищам, постучался в дверь, прежде, чем войти, и, войдя, упал в обморок. Прекрасны свет и тишина лабораторий: как хороший ныряльщик скользит сквозь воду с открытыми глазами, так, не напрягая век, глядит физиолог на дно микроскопа, и медленно начинают багроветь его шея и лоб, - и он говорит, оторвавшись от трубки: "Все найдено". Человеческая мысль, летающая на трапециях звездной вселенной, с протянутой под ней математикой, похожа была на акробата, работающего с сеткой, но вдруг замечающего, что сетки в сущности нет, - и Мартын завидовал тем, кто доходит до этого головокружения и новой выкладкой превозмогает страх. Предсказать элемент или создать теорию, открыть горный хребет или назвать нового зверя, - все было равно заманчиво. В науке исторической Мартыну нравилось то, что он мог ясно вообразить, и потому он любил Карлейля. Плохо запоминая даты и пренебрегая обобщениями, он жадно выискивал живое, человеческое, принадлежащее к разряду тех изумительных подробностей, которыми грядущие поколения, пожалуй, пресытятся, глядя на старые, моросящие фильмы наших времен. Он живо себе представлял дрожащий белый день, простоту черной гильотины, и неуклюжую возню на помосте, где палачи тискают голоплечего толстяка, меж тем, как в толпе добродушный гражданин поднимает под локотки любопытную, но низкорослую гражданку. Наконец, были науки, довольно смутные: правовые, государственные, экономические туманы; они устрашали его тем, что искра, которую он во всем любил, была в них слишком далеко запрятана. Не зная, на что решиться, что выбрать, Мартын постепенно отстранил все то, что могло бы слишком ревниво его завлечь. Оставалась еще словесность. Были и в ней для Мартына намеки на блаженство; как пронзала пустая беседа о погоде и спорте между Горацием и Меценатом или грусть старого Лира, произносящего жеманные имена дочерних левреток, лающих на него! Так же, как в Новом Завете Мартын любил набрести на "зеленую траву", на "кубовый хитон", он в литературе искал не общего смысла, а неожиданных, озаренных прогалин, где можно было вытянуться до хруста в суставах и упоенно замереть. Читал он чрезвычайно много, но больше перечитывал, а в литературных разговорах бывали с ним несчастные случаи: он раз спутал, например, Плутарха с Петраркой и раз назвал Кальдерона шотландским поэтом. Расшевелить его удавалось не всякому писателю. Он оставался холоден, когда, по дядиному совету, читал Ламартина, или когда сам дядя декламировал со всхлипом "Озеро", качая головой и удрученно приговаривая "Commе c'еst bеau!". Перспектива изучать многословные, водянистые произведения и влияние их на другие многословные, водянистые произведения была мало прельстительна. Так бы он, пожалуй, ничего не выбрал, если б все время что-то не шептало ему, что выбор его несвободен, что есть одно, чем он заниматься обязан. В великолепную швейцарскую осень он впервые почувствовал, что в конце концов он изгнанник, обречен жить вне родного дома. Это слово "изгнанник" было сладчайшим звуком: Мартын посмотрел на черную еловую ночь, ощутил на своих щеках байронову бледность и увидел себя в плаще. Этот плащ он надел в Кембридже, даром, что был он легонький, из прозрачноватой на свет материи, со многими сборками, и с крылатыми полурукавами, которые закидывались за плечи. Блаженство духовного одиночества и дорожные волнения получили новую значительность. Мартын словно подобрал ключ ко всем тем смутным, диким и нежным чувствам, которые осаждали его". Тема России присутствует в романе, свои мысли, возможно, Набоков вложил в уста профессора, изучающего эту страну - Арчибальду Муну: "Говорили, единственное, что он в мире любит, это - Россия. Многие не понимали, почему он там не остался. На вопросы такого рода Мун неизменно отвечал: "Справьтесь у Робертсона" (это был востоковед) "почему он не остался в Вавилоне". Возражали вполне резонно, что Вавилона уже нет. Мун кивал, тихо и хитро улыбаясь. Он усматривал в октябрьском перевороте некий отчетливый конец. Охотно допуская, что со временем образуется в советском союзе, пройдя через первобытные фазы, известная культура, он вместе с тем утверждал, что Россия завершена и неповторима, - что ее можно взять, как прекрасную амфору, и поставить под стекло. Печной горшок, который там теперь обжигался, ничего общего с нею не имел. Гражданская война представлялась ему нелепой: одни бьются за призрак прошлого, другие за призрак будущего, - меж тем, как Россию потихоньку украл Арчибальд Мун и запер у себя в кабинете. Ему нравилась ее завершенность. Она была расцвечена синевою вод и прозрачным пурпуром пушкинских стихов". Тема смерти тоже здесь присутствует: смерть отца Мартына, которому к тому времени было 15 лет, смерть сражающихся с большевиками, смерть пытающихся покинуть Россию политических деятелей... Очень интересный эпизод, который даёт пищу для раздумий - в чём же действительная ценность человека? Умер Иоголевич, партийный работник-эмигрант, его сотоварищи устроили шествие, а наш главный герой рассуждал другим образом. "Мартыну было больше всего жаль своеобразия покойного, действительно незаменимого, - его жестов, бороды, лепных морщин, неожиданной застенчивой улыбки, и пиджачной пуговицы, висевшей на нитке, и манеры всем языком лизнуть марку, прежде, чем ее налепить на конверт да хлопнуть по ней кулаком. Это было в каком-то смысле ценнее его общественных заслуг, для которых был такой удобный шаблончик, - и со странным перескоком мысли Мартын поклялся себе, что никогда сам не будет состоять ни в одной партии, не будет присутствовать ни на одном заседании, никогда не будет тем персонажем, которому предоставляется слово, или который закрывает прения и чувствует при этом все восторги гражданственности". Есть в романе и любовная линия, но не счастливая. Существуе мнение, что роман обрывается странным образом, остался не завершенным, что автору было не понятно, что делать с главным героем, который на протяжении своей жизни вынашивал план экспедиции, который способен выйти из поезда на неизвестной станции только потому, что его манили огни вдалеке, огни, которые он видел, как ему думается, ещё во время своего детского путешествия, и которые в итоге оказались не теми. Вот вам и поиск и стремление к призрачной цели. Мне думается, что Мартын, предприняв экспедицию в Россию, стремясь попасть туда не легальным путем, а непременно перейти границу тайно, доказывает невозможность вернуть то, что потерял - места своего детства. Разделение жизни на до и после - это извечная тема Набокова, тема двойственности. Наша жизнь - экспресс, который никогда не привезёт нас в детство...

Односложно крайне трудно определить фабулу данного произведения. О чём этот роман? Здесь есть и эмигранты с присущей им тоской по потерянной родине, что у Набокова встречается почти всегда. Имеется любовная линия, которую так же писатель обычно не обходит стороной. И даже студенческая дружба, такая преданная и верная, что можно позавидовать, особенно по сегодняшним практичным и бездушным временам. И всё же эта книга о возмужании, взрослении и самоутверждении. В концовке произведения мы видим главного героя с характером, однако ещё не оформившимся, где юношеская пылкость, взрослая деловитость и детское мировоззрение сочетаются причудливым образом. Именно поэтому Мартын совершает повторное восхождение по опасному карнизу над обрывом, именно поэтому нелегально пересекает границу. Эти действия не нужны никому, кроме него. Это своего рода ритуал, магические обряды, которые позволяют ощущать себя Человеком, а не тварью дрожащей. Загрубевшей и очерствевшей душе взрослого этого не потребуется.

Молодой побег живописен и гибок. Дерево, обретшее вековую кору грубо, хрупко и подвержено плесени. Наверное, от этого мы так любим наблюдать за детьми и стараемся избегать взгляда стариков.

Написана книга просто изумительным языком, я читала и наслаждалась (ну Набоков же, о чем тут говорить). Но в целом у меня осталось ощущение какой-то незавершенности, незаконченности... хотя и понятно, в общем, что это именно замысел автора, но в этом случае мне почему-то эта незаконченность помешала... Возможно потому, что мне трудно согласиться с названием, не знаю (я бы назвала "Глупость", если честно, ну или "Максимализм", но сто лет спустя легко судить). Кстати, о книге этой я прочитала у Меира Шалева в сборнике лекций "В основном о любви" (בעיקר על אהבה). Дожили: о книге Набокова узнаю из лекций Шалева!

После "Лолиты", полупрочитанной еще в школе, в 11 классе, а было это лет 25 назад, ни разу с Набоковым не встречалась. Почему то казался он мне тяжелым и заумным, сложным для восприятия. Долго собиралась прочитать данную книгу,но теперь собираюсь продолжить знакомство с автором. Прочиталось на одном дыхании и осталось ощущение лёгкости и парения. Название романа "Подвиг" не от чего-то героического, а с ударением на "и": Подвиииг- движение, действие. Это такое жизнеописание молодого человека с очень мне симпатичным именем Мартын. Начиная с юных лет мы проследим за его взрослением. У меня возникло чувство, что я подглядываю за героем. По сравнению с нынешними молодыми людьми, он кажется иногда таким наивным. Ну и,конечно, я влюбилась в язык Набокова, его образы, слова.

Это история Мартына Эдельвейса, который в подростковом возрасте бежал вместе с матерью из большевистской России сначала в Крым, а дальше через Грецию в Швейцарию, к двоюродному брату отца. Мартын по сути своей наивный мечтатель с пылким воображением. Он одинокий скиталец, который ищет себя и свое место в мире. Студенчество, творчество, физический труд, любовь, дружба - ни что не может его успокоить, поглотить, остановить. Он решается на отчаянный, безумный шаг, думая, что это поможет ему примириться с самим собой, с жизнью. Мне не близок ни герой, ни его мотивация, однако, шикарный набоковский стиль, его емкость и красота как всегда волшебны!