Цитаты из книги Sister Outsider

Я совершила ту ошибку, которую до сих пор совершают многие из нас, — позволила СМИ определять тех, кто приносит самые важные для наших жизней послания.

Мы должны научиться видеть в каждой нападке на Черных, в каждой нападке на женщин наступление на всех нас — тех, кто понимает, что системы, которые стоят на наших плечах, не служат нашим интересам. Каждая и каждый в этом зале — связующее звено между законами против бедных, убийствами геев, поджогами синагог, уличными домогательствами, нападениями на женщин и участившимся насилием над Черными людьми. Я спрашиваю себя так же, как и каждую и каждого из вас: каких именно изменений в ткани конкретно моей повседневной жизни требует эта связь? Выживание — не теория. Как именно я участвую в подавлении любой группы из тех, кого я считаю своими? Осознание должно озарить конкретные детали нашей жизни: кто трудится, чтобы испечь хлеб, который мы выбрасываем; или сколько энергии тратится на изготовление радиоактивных ядов, которые не распадутся даже через тысячу лет; или кто слепнет, собирая микротранзисторы в наших дешевых калькуляторах?

Мы — женщины, которые пытаются соткать будущее в стране, где Поправку о равных правах отклонили как подрывной закон. Мы — Лесбиянки и геи, первейшие мишени «новых правых», те, кому угрожает кастрация, тюрьма и убийство на улице. И мы знаем, что наше уничтожение прокладывает путь уничтожению других людей Цвета, старых людей, бедных — всех, кто не вписывается в эту мифическую бесчеловечную норму.

Разве мы можем позволить себе продолжать ссориться друг с дружкой?

Неужели кто-то из вас еще может позволить себе верить, что целью освобождения может быть единственная, конкретная область какой-либо одной расы, одного пола, возраста, религии, сексуальности или класса?

Революция — это не разовое событие. Это развить в себе неусыпную чуткость к малейшей возможности привнести подлинные изменения в устоявшиеся, отжившие реакции; в частности, это учиться уважительному обращению с взаимными различиями.

У нас есть общий интерес — выживание, — а его невозможно достичь, действуя отдельно от других только потому, что их различие нас смущает. Мы знаем, каково быть теми, кому лгут. Шестидесятые должны научить нас тому, как важно не лгать самим себе. Не считать, что революция — это разовое событие или что она происходит вокруг нас, а не внутри нас. Не думать, что свобода может принадлежать какой-то одной группе среди нас, когда другие несвободны. Как важно не позволять даже нашим лидерам определять нас для нас самих или определять для нас источники нашей силы.

Отказаться участвовать в создании нашего будущего — значит сдаться. Не дайте обмануть себя, не дайте загнать себя в пассивность ложным чувством безопасности (это не про меня) или отчаянием (нам ничего не изменить). Каждый и каждая из нас должны найти свою работу и делать ее. Готовность к борьбе больше не значит, а может быть, никогда и не значила перестрелки среди бела дня. Это значит трудиться не покладая рук ради перемен, иногда без малейшей уверенности в том, что перемены наступят. Это значит делать лишенную романтики, утомительную работу по выстраиванию осмысленных союзов, и это значит видеть, какие союзы возможны, а какие нет. Это значит сознавать, что союз, как и единство, есть сплочение цельных, самоактуализированных людей, собранных и верящих, а не разобщенных автоматов, марширующих к заданной точке. Это значит бороться с отчаянием.

Наша история научила нас, что если действия во имя перемен направлены лишь против внешних обстоятельств нашего угнетения, то этого недостаточно. Ради нашего исцеления мы должны распознавать безысходность, которую внушает нам угнетение — этот настойчивый голосок, который твердит, что наши усилия напрасны, ничего не изменить, так зачем тогда всё, просто прими это. И мы должны бороться с этой вживленной в нас частичкой самоуничтожения, которая живет и расползается внутри нас, как яд, и остается неизученной до тех пор, пока не заставит нас обратиться против самих себя друг в дружке. Но мы можем распознать и прямо указать на эту ненависть, запрятанную глубоко внутри каждой и каждого из нас, и увидеть, кого она заставляет нас презирать, и мы можем ослабить ее могущество знанием о нашей действительной взаимосвязи, прорастающей поверх наших различий. Надеюсь, на опыте шестидесятых мы выучим, что мы не можем позволить себе делать работу наших врагов, уничтожая друг дружку.

Сегодня, с поражением Поправки о равных правах, экономическим спадом и усилением консерватизма, белым женщинам снова легче верить в опасную фантазию о том, что если только быть хорошей, милой и тихой, следить за собой, правильно воспитывать детей, ненавидеть тех, кого положено, и выходить замуж за правильных мужчин, то тебе позволят сосуществовать с патриархатом в относительном мире — по крайней мере, пока какому-нибудь мужчине не понадобится твое рабочее место или по соседству не поселится насильник. И действительно, если ты не живешь и не любишь в окопах, трудно помнить, что война с дегуманизацией никогда не заканчивается.

Но Черные женщины и наши дети знают, что ткань нашей жизни прошита насилием и ненавистью, что покоя нет. Мы имеем с ними дело не только на пикетах, в темных ночных переулках или там, где решаемся выказать сопротивление. Для нас насилие всё чаще вплетается в повседневное полотно нашей жизни: в супермаркете, на уроке, в лифте, в клинике и на школьном дворе; от слесаря, пекаря, продавщицы, водителя автобуса, кассирши банка или официантки, которая отказывается нас обслуживать.

Некоторые проблемы у нас как женщин общие, другие — нет. Вы боитесь, что ваши дети вырастут, присоединятся к патриархату и станут свидетельствовать против вас — мы же боимся, что наших детей выволокут из машины и расстреляют на улице, а вы не захотите ничего знать о том, от чего они гибнут.

Женщины Цвета — самая низкооплачиваемая группа в америке из всех работающих по найму. Мы — основная мишень принудительных абортов и стерилизации в этой стране и за ее пределами. В некоторых регионах Африки маленьких девочек до сих пор зашивают между ног, чтобы они были покорными и служили мужскому удовольствию. Это явление известно как женское обрезание, и это не культурная особенность, как настаивал ныне покойный Джомо Кеньятта, — это преступление против Черных женщин.

Растет число изнасилований, зарегистрированных и незарегистрированных, а изнасилование — не агрессивная сексуальность, но сексуализированная агрессия. Как отмечает Черный писатель Каламу Салаам: «Пока существует мужское господство, будут существовать изнасилования. Только когда женщины восстанут, а мужчины будут вынуждены осознать свою ответственность за борьбу с сексизмом, изнасилованиям можно будет коллективно положить конец».

Как Черная лесбиянка-феминистка, живущая в мире с многообразными составляющими моей идентичности, и как женщина, приверженная свободе от расового и полового угнетения, я ощущаю, что меня постоянно подталкивают выдернуть какую-то одну свою часть и представить ее значимым целым, вымарывая или отрицая остальные. Но такой способ жить разрушает и фрагментирует. Добиться наиболее полного сосредоточения энергии возможно лишь тогда, когда я соединяю все части своего существа, открыто, позволяя силе из отдельных источников моей жизни свободно перетекать сквозь все мои разно-образные «я», не ограничивая их навязанными извне определениями. Только тогда могу я отдать себя и свою энергию целиком на службу той борьбе, которую я принимаю как часть моей жизненной практики.

Одно из средств общественного контроля — подталкивать женщин признавать реальной лишь одну область различий между людьми, а именно различия между женщинами и мужчинами. И мы научились действовать поверх этих различий с расторопностью, свойственной всем угнетенным и подчиненным. Всем нам пришлось научиться жить, работать или сосуществовать с мужчинами, начиная с наших отцов. Мы признали эти различия и научились обращаться с ними, хотя это признание лишь продолжало старый режим отношений господства и подчинения, где угнетенные вынуждены признавать различие хозяев, чтобы выжить. Но будущее наше выживание зависит от нашей способности строить отношения в рамках равенства. Как женщины, мы должны искоренить в себе усвоенные схемы угнетения, если хотим добиться чего-то большего, чем поверхностных общественных изменений. Теперь нам нужно признать различия между женщинами, равными нам, не стоящими ни ниже, ни выше нас, и придумать, как использовать наши взаимные различия для обогащения нашего видения и нашей общей борьбы.

Будущее нашей земли, возможно, зависит от способности всех женщин находить и разрабатывать новые определения силы и власти и новые модели построения взаимоотношений поверх различий.

Потому что во всех нас заложены старые схемы ожиданий и реакций, старые структуры угнетения, и их нужно менять в то же самое время, пока мы меняем условия жизни, возникшие из этих структур. Потому что орудия хозяина никогда не разрушат хозяйский дом.

Как хорошо показывает Паулу Фрейре в «Педагогике угнетенных», истинный фокус революционных изменений — не просто ситуации угнетения, от которых мы стремимся избавиться, но та укорененная глубоко внутри каждой из нас частичка угнетателя, которая знает только угнетательскую тактику и угнетательские отношения.

Изменения означают рост, а рост может быть болезненным. Но мы оттачиваем самоопределение, раскрывая свое «я» в борьбе и работе, плечо к плечу с теми, кого мы определяем как отличающихся от нас, но разделяющих те же цели. Для Черных и белых, старых и молодых, лесбиянок и гетеросексуальных женщин это может стать новым путем к выживанию.

У силы множество разновидностей: применяемых и не находящих применения, признанных и непризнанных. Эротическое — ресурс внутри каждой из нас, лежащий в глубоко женской и духовной плоскости, прочно укорененный в силе нашего невыраженного или нераспознанного чувства. Чтобы закрепиться, любому угнетению нужно отравить или извратить те разнообразные источники силы в культуре угнетенных, которые могут дать энергию для перемен. Для женщин это означает подавление эротического как признаваемого источника силы и информации в нашей жизни. Нас приучили относиться к этому ресурсу с подозрением, в западном обществе его принижают, поносят и обесценивают.

От этого остается всего один шаг до ложной уверенности в том, что только подавление эротического в нашей жизни и сознании может сделать женщин по-настоящему сильными. Но эта сила иллюзорна, ведь она создана в контексте мужских моделей власти.

Как женщины, мы научились не доверять той силе, которая берет начало в самом глубинном и нерациональном нашем знании. Всю жизнь нас предостерегал от нее мужской мир, который достаточно ценит эту глубину чувств, чтобы держать женщин при себе и использовать ее в интересах мужчин, но который в то же время слишком боится этой глубины, чтобы исследовать ее возможности внутри себя. Поэтому женщин держат в отстраненном/подчиненном положении, чтобы психологически доить их — так муравьи держат колонии тли, получая от них живительную субстанцию для своих хозяев.

Но эротическое дает источник восстановительной и дерзкой силы женщине, которая не боится ее откровений, но и не поддается мнению, что достаточно одного только чувственного восприятия.

Мужчины часто называли эротическое ложными именами и использовали его против женщин. Его превратили в путаное, тривиальное, психотическое, запаянное в пластик ощущение. Поэтому мы часто отказываемся от изучения и обсуждения эротического как источника силы и информации, путая его с его противоположностью — порнографией. Но порнография — это прямое отрицание силы эротического, так как она представляет собой подавление истинного чувства. Порнография сосредотачивается на ощущении без чувства.

Эротическое — это соотношение между началами ощущения собственного «я» и хаосом сильнейших наших чувств. Это внутреннее ощущение удовлетворения, к которому, однажды испытав его, мы можем стремиться вновь. Ведь испытав полноту этой глубины чувств и осознав ее силу, в гордости и самоуважении мы не можем ожидать от себя меньшего.

Конечно, женщины, наделенные такой силой, опасны. Поэтому нас учат отделять эротическое требование от всех ключевых областей нашей жизни, кроме секса.

Само слово «эротическое» происходит от греческого слова «эрос» — олицетворение любви во всех ее проявлениях, рожденное Хаосом и воплощающее творческую силу и гармонию. Следовательно, когда я говорю об эротическом, я говорю об утверждении женской жизненной силы, о той творческой энергии обретения силы, знание и применение которой мы теперь переприсваиваем в нашем языке, нашей истории, наших танцах, нашей любви, нашем труде, наших жизнях.

Часто пытаются приравнять порнографию и эротизм — два диаметрально противоположных применения сексуального. Из-за этих попыток стало модно отделять духовное (психическое и эмоциональное) от политического, считать их противоположностями: «Как это — поэтесса-революционерка? Скажите еще медитирующий торговец оружием!» Точно так же мы попытались разделить духовное и эротическое, сведя духовное к миру уплощенного аффекта, миру аскета, который стремится ничего не чувствовать. Но нет ничего более далекого от истины. Ведь аскетическая позиция — это позиция сильнейшего страха, могильная неподвижность. Суровое воздержание аскета становится господствующей навязчивой идеей. И это идея не самодисциплины, а отказа от себя.

Еще одна важная функция эротического — открыто и бесстрашно подчеркивать мою способность к радости. В том, как мое тело тянется к музыке и раскрывается в ответ, откликаясь на ее глубинные ритмы, так что каждый уровень, на котором я чувствую, тоже открывается навстречу опыту, приносящему эротическое удовольствие, — танцую ли я, мастерю книжную полку, пишу стихотворение или обдумываю мысль.

Вот одна из причин того, что эротического так боятся и запирают его в стенах спальни, если вообще признают. Ведь как только мы начинаем глубоко чувствовать все стороны нашей жизни, мы начинаем требовать от себя и от наших жизненных начинаний, чтобы они ощущались в соответствии с той радостью, на которую, как мы знаем, мы способны. Наше эротическое знание наделяет нас силой, становится линзой, через которую мы тщательно рассматриваем все стороны нашего существования, и оно заставляет нас оценивать их честно, с точки зрения их относительной значимости в нашей жизни. И такова большая ответственность, пробивающаяся в каждой из нас изнутри, — не соглашаться на удобное, низкосортное, конвенционально ожидаемое или всего лишь безопасное.

Во время Второй мировой войны мы покупали запечатанные пластиковые пакеты белого неокрашенного маргарина с крошечной яркой капсулой желтого красителя, как топаз, примостившийся под прозрачной оболочкой. Мы оставляли маргарин на некоторое время подтаять, а потом сдавливали эту маленькую капсулу, чтобы она лопнула внутри упаковки и выпустила свою яркую желтизну в мягкую, бледную массу маргарина. Затем, осторожно сжимая ее между пальцами, мы мягко разминали маргарин взад и вперед, снова и снова, пока цвет не распространялся по всему фунтовому пакету маргарина, окрашивая его полностью. Я вижу эротическое таким ядром внутри себя. Освобожденная из своей яркой и тесной капсулы, она растекается по моей жизни и окрашивает ее энергией, которая возносит, очувствляет и наполняет силой весь мой опыт.

Нас приучили бояться слова «да», звучащего внутри нас, бояться наших самых сокровенных желаний. Но если мы признаем их, то те желания, что не улучшают наше будущее, теряют свою силу и могут быть изменены. Пока мы боимся своих желаний, они остаются подозрительными и одинаково, без разбора могущественными, потому что подавлять любую истину — значит придавать ей силу, перед которой не устоять. Страх того, что мы не сможем перерасти те искажения, которые можем найти внутри себя, держит нас послушными, смиренными, подчиненными, определенными извне и заставляет нас принимать множество граней нашего угнетения как женщин.

Когда мы живем вне себя — то есть лишь по внешним предписаниям, а не из нашего внутреннего знания и потребностей, — когда мы отделены от наших внутренних эротических ориентиров, тогда наша жизнь ограничена внешними и чуждыми формами, и мы подчиняемся потребностям структуры, не основанной на общечеловеческих потребностях, не говоря уже об индивидуальных. Но когда мы начинаем жить изнутри наружу, в контакте с силой эротического внутри нас, и позволяем этой силе направлять и освещать наши действия в мире, тогда мы становимся в самом глубоком смысле ответственными перед собой. Потому что по мере того как мы начинаем распознавать свои глубинные чувства, мы неизбежно перестаем довольствоваться страданием и самоотрицанием или же бесчувственностью, что в нашем обществе так часто представляется единственной альтернативой. Наши действия против угнетения становятся неотделимой частью нашего «я», так как обусловлены и подпитываются изнутри.

Когда я в контакте с эротическим, я больше не готова мириться с бессилием или другими навязываемыми и не свойственными мне состояниями бытия: безропотностью, отчаянием, самоуничижением, унынием, самоотрицанием.

Так я подхожу к последнему соображению об эротическом. Разделять силу чувств друг дружки — не то же самое, что использовать чувства другого человека, как мы используем бумажную салфетку. Когда мы отворачиваемся от нашего опыта, эротического или иного, мы используем, а не разделяем чувства тех, кто участвует в этом опыте вместе с нами. А использование без согласия используемых — это насилие.

Чтобы применять наши эротические чувства, мы должны сначала распознать их. Потребность в разделении глубоких чувств — общечеловеческая потребность. Но в европейско-американской традиции эта потребность удовлетворяется определенными запрещенными эротическими сближениями. Для этих моментов почти всегда характерно одновременное отведение взгляда в сторону и притворство, когда их называют чем-то еще: религией, приступом, массовыми беспорядками или даже игрой в доктора. И это неправильное именование потребности и действия порождает то искажение, которое приводит к порнографии и непристойности — злоупотреблению чувством.

Эротическое нельзя ощутить опосредованно. Как у Черной лесбиянки и феминистки, у меня есть особое чувство, знание и понимание тех сестер, с кем я отдавалась танцу, играла или даже ссорилась. Это глубокое участие часто становится предвестником совместных согласованных действий, невозможных прежде.

Но этот эротический заряд нелегко разделить с женщинами, которые продолжают действовать исключительно в рамках европейско-американской мужской традиции. Я хорошо помню, как он был недоступен мне, когда я пыталась приспособить свое сознание к этому образу жизни и ощущений.

Только сейчас я встречаю всё больше и больше женщин, идентифицирующихся с женщинами, у которых хватает смелости пойти на риск и разделить электрический заряд эротического, не отводя взгляда и не искажая могущественную и творческую природу этого обмена. Признание силы эротического в наших жизнях может дать нам нужную энергию, чтобы бороться за подлинные изменения в этом мире, не довольствуясь одной лишь сменой персонажей в той же надоевшей драме.

Потому что мы не только прикасаемся к глубинному источнику творчества внутри себя, но и делаем нечто женское и самоутверждающее перед лицом расистского, патриархального, антиэротического общества.

Снова и снова я прихожу к убеждению, что самое важное для меня должно быть высказано, выражено в словах и разделено с другими, даже если я рискую получить в ответ удар или непонимание. Говорить идет мне на пользу, каковы бы ни были прочие последствия.

Когда мне пришлось не по своей воле и в самом сущностном смысле осознать свою смертность и то, чего я хочу в жизни, какой бы короткой она ни оказалась, в этом беспощадном свете резко обозначились приоритеты и упущения, и оказалось, что больше всего я сожалею о своих молчаниях. Чего я вообще всё это время боялась? Выразить сомнение или высказать то, во что я верю, могло принести боль или смерть. Но все мы постоянно переживаем боль по множеству причин, и всякая боль либо изменится, либо закончится. Смерть же есть окончательное молчание. И она теперь может прийти быстро, без оглядки на то, сказала ли я то, что должно было быть сказано, или только предавала саму себя в мелких умолчаниях, планируя, что однажды заговорю, или ожидая, что кто-то выскажется за меня. И я стала замечать, что внутри меня есть способность к действию и она проистекает из знания, что хотя лучше всего вовсе не бояться, но если учиться смотреть на свой страх со стороны, это придает сил.

Я умру, рано или поздно, высказавшись или нет. Мои молчания меня не защитили. Ваше молчание не защитит вас. Но с каждым произнесенным словом, с каждой моей попыткой высказать те истины, которые я ищу и поныне, я соприкасалась с другими женщинами, пока мы вместе изучали слова, подходящие для того мира, в который все мы верили, преодолевая различия между нами. И внимание и забота всех этих женщин дали мне силу и позволили пристально изучить основы, на которых я строю свою жизнь.

Каких слов вам пока недостает? Что вам нужно сказать? Какие тирании вы проглатываете день за днем и пытаетесь усвоить, пока не заболеете и не умрете от них, так и не нарушив молчание?

Я — это я, Черная женщина, воительница, поэтесса, делающая свою работу — и я спрашиваю: делаете ли вы свою?

И, конечно, мне страшно, потому что преобразование молчания в язык и действие — это акт саморазоблачения, а это всегда кажется опасным. Но моя дочь, когда я рассказала ей про нашу тему и про мои трудности с ней, ответила: «Скажи им, что если молчать, то ты так никогда и не станешь целой, потому что тогда внутри тебя всегда будет сидеть эта частичка, которой нужно, чтобы ты ее сказала, и если ее игнорировать, она становится всё злее и злее, всё горячее и горячее, и если ты ее не выскажешь, то когда-нибудь она просто возьмет и врежет тебе в зубы изнутри».

Во имя молчания каждая из нас рисует лицо своего собственного страха: страха презрения, порицания, какого-либо осуждения, или признания, или вызова, или уничтожения. Но больше всего, я думаю, мы боимся видимости, без которой мы не можем по-настоящему жить.

Страх здесь неизбежен — страх видимости, страх беспощадного внимания, а может быть, и осуждения, и боли, и смерти. Но всё это мы уже пережили в молчании — кроме смерти. И теперь я всё время напоминаю себе, что если бы я родилась немой или хранила бы всю жизнь обет молчания ради безопасности, то я бы всё равно страдала и всё равно бы умерла. Такие мысли очень помогают взгляду со стороны.

Нас приучили уважать страх больше, чем наши потребности в языке и определениях, но, пока мы будем молча ждать бесстрашия как роскоши и счастливого конца, груз этого молчания задушит нас.

Не различия сковывают нас, а молчание. И впереди еще много молчаний, которые предстоит прервать.

Когда мы смотрим на жизнь по-европейски, лишь как на задачу, которую нужно решить, мы полагаемся только на идеи в надежде, что они освободят нас, ведь белые отцы сказали нам, что ценность имеют только идеи.

Но по мере того как мы соприкасаемся с нашим древним, неевропейским осознанием жизни как обстоятельств, которые мы испытываем и с которыми взаимодействуем, мы всё больше учимся ценить свои чувства и уважать те тайные источники нашей силы, из которых исходит подлинное знание, а значит, и долговечное действие.

Сегодня я верю, что женщины несут в себе возможность слияния этих двух подходов, таких необходимых для выживания, и что ближе всего к этому соединению мы подходим в поэзии. Я говорю здесь о поэзии как о несущей откровение дистилляции опыта, а не о бесплодной игре слов, которую белые отцы так часто называли поэзией, искажая это слово — чтобы прикрыть отчаянное стремление к воображению без понимания.

Итак, для женщин поэзия — не роскошь. Это жизненная необходимость нашего существования. Она формирует качество света, в котором мы высказываем наши надежды и мечты о выживании и переменах — сперва облекая их в слова, затем в идею, затем в более осязаемое действие. Поэзия — это способ назвать безымянное, чтобы его можно было помыслить. Самые дальние горизонты наших надежд и страхов вымощены нашими стихами, высечены, как из камня, из опыта нашей повседневной жизни. Когда мы изучаем и принимаем наши чувства, они и честное их исследование становятся убежищами и местами зарождения самых радикальных и смелых идей. Они становятся приютом для различия, которое так необходимо для перемен и для осмысления любого значимого действия.

Белые отцы говорили нам: я мыслю, следовательно, я существую. Черная мать внутри каждой из нас — поэтка — нашептывает нам во сне: я чувствую, значит, я могу быть свободной. Поэзия создает язык для выражения и записи этого революционного требования, воплощения этой свободы.

Наши стихи формулируют наши скрытые смыслы, то, что мы чувствуем внутри, что осмеливаемся воплощать (или с чем привести в соответствие наши действия), наши страхи, наши надежды, всё то, что нас прельщает и ужасает.

Ведь внутри живых конструкций, определяемых прибылью, линейной властью, институциональной дегуманизацией, наши чувства не должны были выжить. Оставленные про запас как неизбежное приложение или милое баловство, чувства должны были склониться перед мыслью, как женщины должны были склониться перед мужчинами. Но женщины выжили. Как поэтки. А новой боли не бывает. Мы уже пережили все ее виды и сорта. Мы утаили эту правду там же, где скрыли нашу силу. Они всплывают в наших снах и мечтах, а сны и мечты указывают нам путь к свободе. Эти мечты становятся воплотимыми через наши стихи, потому что стихи дают нам силу и смелость видеть, чувствовать, говорить и рисковать.

Если наша прямая потребность, то, что необходимо нам, чтобы мечтать, чтобы волновать и направлять наш дух из самых глубин прямо к обещанию и дальше, — если это обесценивается и называется роскошью, то мы теряем самую суть, источник нашей силы, нашей женскости, мы теряем будущее наших миров.

Потому что нет новых идей. Есть только новые способы почувствовать их — изучить, как эти идеи ощущались, когда мы проживали их в воскресенье в семь утра, после позднего завтрака, в безумной любви, на войне, в родах, в скорби по нашим мертвым — пока мы страдаем старой тоской, боремся со старыми предостережениями, со страхом молчания, бессилия и одиночества, пока мы пробуем на вкус новые возможности и силы.

Когда мы смотрим на жизнь по-европейски, лишь как на задачу, которую нужно решить, мы полагаемся только на идеи в надежде, что они освободят нас, ведь белые отцы сказали нам, что ценность имеют только идеи. Но по мере того как мы соприкасаемся с нашим древним, неевропейским осознанием жизни как обстоятельств, которые мы испытываем и с которыми взаимодействуем, мы всё больше учимся ценить свои чувства и уважать те тайные источники нашей силы, из которых исходит подлинное знание, а значит, и долговечное действие.

Мы начнем видеть друг дружку, когда осмелимся увидеть себя; мы начнем видеть себя, когда увидим друг дружку, без превознесения, отторжения или взаимных упреков, но с терпением и пониманием в те моменты, когда мы не совсем справляемся, и признанием и благодарностью тогда, когда добиваемся успеха.

Женщины, прожившие жизнь с пустыми и красивыми лицами, могут умирать в агонии. Я могу позволить себе посмотреть на себя прямо, рискнуть почувствовать боль от переживания того, чего во мне нет, и научиться наслаждаться сладостью того, кто я есть. Я могу подружиться со всеми частями меня, любимыми и нелюбимыми. Признать, что я почти всегда выказываю больше доброты к бестолковому мужу соседки, чем к самой себе. Я могу смотреть в зеркало и учиться любить запальчивую Черную девочку, которая когда-то жаждала быть белой или какой угодно еще, только не той, кем она была, потому что ей всегда разрешалось быть только суммой цвета ее кожи и текстуры ее волос, оттенка ее коленок и локтей — и всё это было явно неприемлемым, чтобы считаться человеком.

Я должна научиться любить себя, прежде чем смогу полюбить тебя или принять твою любовь. Ты должна научиться любить себя, прежде чем сможешь полюбить меня или принять мою любовь. Знать, что мы достойны прикосновения, прежде чем мы протянем руки друг к дружке. Не прикрывать это чувство никчемности словами «ты мне не нужна», «это не имеет значения».

Когда в последний раз вы делали комплимент другой сестре, хвалили что-то особенное в ней? Нам нужно сознательно обучаться тому, как быть нежными друг с дружкой, пока это не станет привычкой, потому что родное — взаимную любовь Черных женщин — у нас украли. Но мы можем учиться мягкости к себе, проявляя мягкость друг к дружке. Мы можем учиться мягкости друг к дружке, проявляя мягкость к той части себя, которую труднее всего обнять.

В своей жизненной практике я начинаю проводить разделение между болью и страданием.

Боль — это событие, опыт, который необходимо признать, дать ему имя и затем как-то применить, чтобы опыт изменился, превратился во что-то еще: силу, знание или действие.

Страдание же — это повторяющееся, как ночной кошмар, переживание неизученной, непереработанной боли. Когда я живу сквозь боль, не признавая ее, не допуская в свое сознание, я лишаю себя силы, которую могла бы извлечь из применения этой боли и направить на запуск какого-то движения за ее пределы. Я обрекаю себя на то, чтобы переживать эту боль снова и снова, как только что-то похожее пробуждает ее. Вот что такое страдание — будто бы замкнутый круг.

В самом деле, испытывать старую боль — иногда словно бросаться со всей силы на бетонную стену. Но я напоминаю себе, что Я УЖЕ ПРОШЛА ЧЕРЕЗ ВСЁ ЭТО И ВЫЖИЛА.