Цитаты из книги Sister Outsider

Я сохранила себя через чувства. Я жила ими. Причем это было погребено так глубоко, что я не знала, как говорить. Я пыталась нащупать другие способы получения и передачи информации, делала что только могла, потому что говорить не помогало.

Когда меня спрашивали: «Как ты себя чувствуешь?» или «Что ты думаешь?» — или задавали еще какой-нибудь прямой вопрос, я рассказывала стихотворение, и где-то в этом стихотворении было заключено чувство, важнейшая информация. В какой-то строчке. В каком-то образе. Я отвечала стихами.

Я постоянно повторяла это стихотворение про себя. Оно было одним из моих любимых. Если бы меня спросили, о чем оно, не думаю, что я бы смогла ответить. Но это стало для меня первой причиной, чтобы начать писать, — потребность выразить то, что я не могла выразить иначе, когда не получалось найти для этого другое стихотворение.

Было столько сложных переживаний, о которых не было стихов. Мне нужен был тайный способ выражать свои чувства. Обычно я запоминала свои стихи. Я проговаривала их, не записывая. В голове у меня был целый огромный стихотворный фонд. Помню, как в старших классах я пыталась перестать думать стихами. Я видела, как думают другие люди, и это изумляло меня — они думали последовательно, а не пузырями, которые всплывают из хаоса и которые надо удерживать словами.

...Я знаю, что учить кого-то — это техника выживания. Для меня, и думаю, в целом, это единственный способ по-настоящему учиться. Потому что так я сама училась всему, что было необходимо, чтобы жить дальше. И я исследовала эти вещи и учила этому других в то же самое время, когда училась этому сама. Я учила саму себя вслух.

Я начала учиться храбрости, начала учиться говорить. Группа была небольшая, и мы очень сблизились. Я так много узнала, слушая людей. Единственное, что у меня было, — честность и открытость.

Это был первый раз, когда я вообще говорила про писательство; до этого я всегда слушала — часть моего существа оставалась непроговоренной, непроницаемой; у меня не было понимания в смысле облечения в слова, а если и было, то я слишком боялась говорить. Но в Тугалу мы говорили о поэзии.

Когда я ехала в Тугалу, я не знала, что я могу дать и откуда оно возьмется. Я знала, что не могу дать того, что предлагают обычные преподавательницы по поэзии, да и не хотела, потому что мне они никогда не были полезны. Я не могла дать то, что предлагают преподавательницы английского. Единственное, что я могла дать, — это саму себя. И я была так увлечена этими молодыми людьми — я правда любила их. Я знала эмоциональную жизнь каждого и каждой из этих студенток, потому что у нас были консультации, и это стало для меня неотделимо от их поэзии. Я говорила с ними в группе об их поэзии в контексте того, что я знала об их жизни, о том, что между этими вещами есть реальная, неразрывная связь, даже если раньше их учили обратному.

Преподавание пришлось мне по душе. И оно дало мне какое-то достоинство, которого у меня раньше не было в работе.

...К тому времени я научилась разговаривать. Не всегда это получалось кратко или утонченно, но зато было достаточно доходчиво, и дальше они начинали думать сами. Я поняла, что это самое большое, что можно сделать за один семестр. Возможно, есть люди, которые могут выдавать большие куски информации, но это не про меня. Процесс обучения можно вызвать, разжечь, как бунт. И тогда, возможно, будем надеяться, он дойдет до конца или пойдет дальше.

Если благо в обществе определяется в контексте прибыли, а не человеческих потребностей, то в нем всегда должна быть такая группа людей, которая в результате систематического угнетения будет чувствовать себя ненужной и занимать место дегуманизированных и неполноценных.

Как сорокадевятилетняя Черная лесбиянка, феминистка и социалистка, мать двоих детей, в том числе одного мальчика, состоящая в межрасовых отношениях, я обычно оказываюсь в группе, которую определили как другую, девиантную, неполноценную или просто неправильную. Традиционно в американском обществе именно от представительниц угнетенных, объективированных групп ожидают, что мы будем прилагать усилия и преодолевать разрыв между реалиями нашей жизни и сознанием угнетателя. Ведь чтобы выжить, тем из нас, для кого угнетение — это так же по-американски, как яблочный пирог, приходится быть наблюдательными, усваивать язык и нравы угнетателя, иногда даже перенимая их ради некой иллюзии защищенности. Всякий раз, когда возникает потребность изобразить нечто вроде коммуникации, те, кто получает выгоду от нашего угнетения, призывают нас делиться с ними нашим знанием. Иными словами, объяснять угнетателям их ошибки — обязанность угнетенных.

От Черных людей и людей Третьего мира ожидается, что мы будем объяснять белым, что мы тоже люди. Женщины должны просвещать мужчин. Лесбиянки и геи должны просвещать гетеросексуальный мир. Угнетатели держат позицию и уклоняются от ответственности за свои действия. Так мы постоянно растрачиваем силы, которые лучше было бы направить на то, чтобы переопределять себя и разрабатывать реалистичные сценарии изменения настоящего и построения будущего.