The Luminaries

Сопутствующее влияние: Скука, Досада, Грусть, Перигной в Апогее, Апогей в Бомбее

Это первая часть рецензии, в которой ее автор недоумевает, постоянно на что-то сетует, в общем-то, даже негодует, а на плите шкворчит яичница. С помидорками.

Конечно же, я не мог пройти мимо такой книги. 28 лет, девушка, Букеровская премия, Новая Зеландия – такое бывает раз в жизни, как не заметить. «Самое большое произведение, которое выиграло Букер», «Самая молодая писательница, которая выиграла Букер». Ну, ладно, хорошо, давайте посмотрим. 28 лет и Новая Зеландия с точки зрения литературы – это уже беда и резусная несовместимость. Девушка – это тоже беда, но есть исключения. Букеровская премия? Букеровская премия 2013 года была нарочито женской (4 из 6 номинантов – дамы) и слабоконкурентной (Хилари Мэнтел тот год пропускала). В 2014, например, была только одна девушка, в 2015 – две. В общем, это точно не «самое яркое событие за всю историю награды», о чем говорит обложка. Обложка врет, недаром она так называется, чертова лгунья.

Ну ладно, Бог с ним. Давайте откроем книгу. Ах, ну да, конечно. Знаете, меня всегда беспокоило, когда первые 15 страниц книги занимают всевозможные хвалебные рецензии, начиная с New York Times, заканчивая Балтиморским Комсомольцем. Мне условно понятен смысл, зачем это делается, но меня это все равно беспокоит. Во-первых, я постоянно ожидаю увидеть там какой-либо спойлер от глубокомысленного критического ума. Что, критики этим не грешат, что ли? А во-вторых, ну уберите вы это в конец. Человек, который начал читать книгу, не отложит ее по причине, что на первых страницах ее не хвалят критики. Большинство книг с этим прекрасно уживается. Но нет, надо обвешать первые страницы регалиями, пускай читатель проникнется пиететом. Бесполезная и странная практика.

Ну а дальше, как метко выразилось издание The Wall Street Journal «Светила» не имеют себе равных по масштабности и размаху» - вот уж где правда. В этой книге примерно 19 000 страниц, 620 героев и все это сплетено вместе невероятно, нет, не так, НЕВЕРОЯТНО сложной астрономической схемой, которая условно на сюжет не влияет, но вся ИДЕЯ держится на ней. Тут, конечно же, сложно поспорить, что задумка 28летней новозеландки хороша и исключительно интересна. Но, Элеанора, моя новозеландская киви, зачем такой объем? Все равно, что кольцо подарить не в коробочке, а в многотонном сухогрузе. Я и не знал, что в Новой Зеландии, такой зеленой и красивой, так ценят обстоятельность. The Independent говорит, что «вы проглотите это в один присест», так вот, мне это даже в рот не поместилось. Но подождите, это же новаторский детектив..

Это вторая часть рецензии, в которой ее автор объясняет, почему он не проникся книгой, почему даже не пытался, а также исследует суть ложного синдрома Пастернака и глубину вкуса яичницы.

Это никакой не детектив. Новаторский – сколько угодно, но это не детектив. А если это и детектив, то очень плохо настроенный, как сказал бы Юрий Лоза. Очень скучная первая половина, в которой ничего не происходит, и вторая половина, где что-то происходит, но без каких-либо сногсшибательных твистов и сюжетных пируэтов. Есть одна зимбабвийская писательница, у которой пьющая девушка в поезде каталась – так вот там больше детектива, чем здесь. Такое ощущение, что Диккенс проспорил друзьям, и ему пришлось писать детектив, причем с похмелья и с большой неохоты. Конечно, в конечном итоге все покровы срываются, звезды сходятся, философия сочится, но все это совсем без огонька. Это совсем не old fashioned детектив в духе Агаты Кристи, как могло кому-то показаться, у тетушки Агаты всегда герои искрились харизмой, а тут все 652 героя не вызывают ни симпатии, ничего. И да, Daily Telegraph, если хочешь позвать 28летнюю новозеландку выпить парочку коктейлей, то не надо нам рассказывать про «искрометный юмор». Его здесь нет.

Как-то раз я рассказывал вам про синдром Пастернака (это когда обласканное и любимое многими критиками и читателями произведение вызывает необъяснимое отторжение и непонимание), так вот, после прочтения первых 6 000 страниц (примерно), я был уверен, что это как раз тот случай. Когда Джоконда улыбается всем, но не тебе. Какие были признаки? Книга очень плохо читалась, вызывала непреодолимую скуку, все герои вызывали легкий метеоризм. И еще эти А Цю и А Су, такие похожие и такие одинаковые. Но, пробираясь все дальше и дальше, примерно на 8 000 странице я понял, что это не классический Пастернак, во всяком случае, точно не типичный. Это ложный Пастернак, также известный как редкий атипичный синдром Пастернака.

Редкий – потому что, это точно не плохая книга. Я не смог найти в ней ничего хорошего, но у меня просто не было сил искать что-то хорошее (кроме фотографий Каттон в интернете). Это тот случай, когда книга очень плохо классифицируется по каким-либо признакам – она не знает к какому жанру себя отнести, она одновременно старомодная и новаторская, она просто-напросто огромная и трудночитаемая. Именно поэтому синдром атипичный – при обычном Пастернаке ты точно знаешь, что прикасаешься к чистому золоту, просто руки у тебя грязные, а здесь золотишко просто запрятано в горную породу. Кому-то наверняка было приятно с киркой пробиваться к удовольствию, а мне было просто скучно. Тут я соглашусь с Sunday Express, что все это больше похоже на «интеллектуальную деконструкцию и занятную попытку литературного чревовещания» - грубо говоря, вычурно и непонятно.

Но, конечно, всегда есть вариант, что я толстолобый, и без чувства юмора, и ничего не понял, и вообще ревную Каттон к Донне Тартт. Оставлю эту мысль в созвездии Скорпиона для вас.

Ваш СoffeeT

Вселенная состоит из историй, а не из атомов. (с) История, рассказанная Каттон – целая вселенная. Эта книга осветила мои будни. На небосклоне литературы зажглась еще одна звезда. Имя ей Элеанор.

Это благодать. Это буквально настоящее физическое блаженство, когда наслаждение от каждой фразы проходит по тебе теплой волной. И хочется просто закрыть глаза, сделать глубокий вдох и замереть, удержать в себе этот свет истинного таланта. Это невероятная духовная йога. Это немыслимо прекрасно. Прекрасно до слез. В голове звенят и путаются мысли. Как можно описать чистое, абсолютное совершенство? Как найти тот самый набор слов, который будет хоть отдаленно достоин его?

Иногда я слышу голоса. Это книги разговаривают со мной. Это голоса их персонажей. Главных и эпизодических, хороших и подлых, таких разных, но одинаково живых. Чем лучше книга, тем громче и яснее голоса. Я вслушиваюсь в них, слежу за их интонациями. В этом причина моего медленного чтения, но подгонять – как можно? Да и зачем? Я могу есть на ходу, курить на бегу. Процесс остался, но где же удовольствие? Я открываю книгу и слушаю её. Я никуда не спешу, моя дорогая. Говори.

Далеко не в самой лучшей гостинице города Хокитика собралось странное общество: священник, аптекарь, газетчик, два китайца, туземец маори, грузоперевозчик, банковский клерк, управляющий гостиницей, магнат, комиссионер и секретарь суда. На первый взгляд собравшиеся никак не могут быть связаны между собой, но мы же понимаем, что присутствие каждого здесь далеко не случайно. Мы понимаем, а Уолтер Мади пока нет. Он прибыл в Хокитику только сегодня днем, причем в таком взволнованном состоянии, что далеко не сразу почувствовал тот самый неловкий момент, когда заходишь в комнату, и все замолкают. Ты явно лишний.

Что же за тайна могла объединить столь разных людей? На золотых приисках тайнами никого не удивишь, но этим вечером произошло явно нечто особенное. Речь пойдет о разбойнике, шлюхе и убийстве. Деньги, власть и любовь – старые как мир страсти, на которых, как на трех китах, стоит вся литература. И Уолтер Мади попал с корабля прямо в самый центр событий. Ему предстоит долгий вечер у камина и долгая, путанная, невероятная история. Он юрист – наш Уолтер – его ум уже подготовлен к сложным разбирательствам, а что касается читателя, то он на льготном положении вип-гостя. Ему этот сложный, затейливый узор главной интриги будет подан со всем почтительным уважением. В строгом, но захватывающем и волнительном порядке. Конечно, вас будет терзать любопытство, но оно значится в программе вечера как пикантное удовольствие. До развязки далеко, наслаждайтесь процессом.

У Каттон невероятная способность несколькими емкими фразами оживить персонажа. Впрочем, это утверждение справедливо по отношению ко всему роману. Он яркий, образный, живой. Надо отметить потрясающую авторскую щедрость к мелочам, деталям и быту. Прииск со всеми его страстями и пороками так и стоял перед глазами. В Хокитике было найдено много золота, за один день человек мог разбогатеть. Или сгинуть. Или годами мыть золотой песок «на прокорм».

Что касается меня, то я свой самородок уже нашла. Даю наводку – книжный магазин, участок «Светила». Там еще осталось.

Когда-то давно мы с моей подругой Марусей были в Праге, где я совершенно случайно, проходя, а точнее не проходя мимо книжного магазина, купила себе три книги, посмотрев на которые, Маруся спросила: "Ты что, их по весу подбирала?" Мы сидели в пивном ресторане в закоулочке за магазином с рыцарскими железяками, передо мной на столе лежали "Криптономикон", последние Холлингхерст и Евгенидес и я испытывала знакомое каждому читателю чувство беспримесного и абсолютно нелогичного счастья, которое охватывает тебя, когда ты вдруг покупаешь еще с десяток книг, которые тебе совершенно некуда девать в квартире и которые ты прочтешь уже на пенсии, потому что в твоем списке "на почитать" они приблизительно миллион сто вторые.

Но покупке толстой книги совершенно невозможно противиться. Это как если б ты шла по улице, а навстречу тебе витрина, а там - огромными красными буквами прямо специально для тебя пишут: "Только сегодня и только сейчас! Два Джонни Деппа по цене одного!" И ты, конечно, сразу бежишь и берешь себе двух джонни деппов, ничего, один на вырост, ну или там, не знаю, с одним жить, второго сдавать и т.д. Так же и с толстыми книгами. В них есть что-то такое, какое-то обещание вдвойне удачной покупки, двух недель в Воображариуме с пиратами, ковбоями, пиастрами и гладкими мужскими торсами вместо жалких трех деньков в компании персонажей, которые или до конца из картонок не повылупляются или, не успев покруглеть формами, вскочат и уйдут, преследуемые автором с табличкой THE END. Это такое подманивание огромным, весомым миром, куда, если повезет, можно уехать, не оформляя отпуска, прямо по окончании рабочего дня. Годовой вид на жительство в Нарнии.

Конечно, всегда обидно, если ты покупаешь толстую книгу, а там вместо Нарнии оказывается хайгейтская тюрьма и ты таскаешься по кругу с персонажами, которые чугунными ядрами болтаются у тебя в районе лодыжек, а ты глядишь наверх из каменного круга, а где-то там свобода и романы Хэмингуэя.

Но с романом Каттон, слава богу, все не так. Это два джонни деппа по цене одного, куда на сдачу еще колин ферт вброшен. Это толстый-претолстый книжный сериал, практически первая книга, в отношении которой так и хочется пожалеть, что она не выходит как в старину, главками в толстых журналах или наскоро сшитых и заклеенных в кожу томиках, по трети истории в каждом и так, чтоб вечно обрывалось на самом интересном, на полувздохе умирающей малютки Нелл. Одна из причин такого необычайного успеха мартиновской саги, кстати, густо замешана на этом самом ожидании: когда томишься на литературном полустанке под одиноким фонарем и вглядываешься в ветреную, беззвездную тьму - не подмигнет ли огнями, не прогудит ли шестая часть.

Рассказ открывается дверкой в дождь, в подчеркнуто духовитый, выпуклый девятнадцатый век, а истекающую золотом Новую Зеландию, в поселение золотоискателей Хокитику, куда фактически выбрасывает на берег Уолтера Муди, пассажира маленькой шхунки, которая незаконно провезла его сюда - конечно же, за судьбой, конечно же за удачей. Муди потрясен и взолнован - и вовсе не тем, что из-за непогоды шхуне не удалось причалить к берегу и пассажирам пришлось хлебать соль и страх в лодке, которая с трудом подтащила их на берег. Нет, на борту, где-то там, в темноте, внизу - о, эти восхитительные условия для саспенса - Муди увидел что-то страшное, что-то невыразимое, что-то, что вспыхивает у него во тьме за глазами то окровавленным галстуком, то белеющей рукой, то стоном: "Магдалена!" И с этого момента, с этих самых идеально оформленных бурей и смятением строк, от которых по читательскому восприятию идут уютные мурашки, ты и понимаешь, что все хорошо, поезд будет уютно ехать до самого читательского Владивостока. Прибыв в гостиницу, Муди неожиданно прерывает очень секретное собрание двенадцати озадаченных джентльменов, которые, впрочем, принимают его в свой круг как нового человека, которому можно, не боясь, доверить двенадцать историй о странных событиях, творящихся в Хокитике: о загадочных золотых слитках, найденных в хижине одинокого бобыля, о необъяснимых опиумных провалах в памяти проститутки Анны Веверелл и о том, чем подшито ее платье, о таинственном исчезновении самого богатого человека в округе, о человеке со шрамом и о том, почему его хочет убить владелец опиумного притона Сук Юньшень. В сумрачной курительной комнате одна история сменяет другую, один голос расплавляется в другой и рассказы о том, что творится в Хокитике, движутся друг за другом словно звезды по небу, словно фазы Луны, уменьшаясь по ходу книги в размерах, съеживаясь до половинки луны, до сырного полукружья, до узкого серпика, до точки.

Сказать, в чем кроется такая притягательность и откровенная удачность романа - и просто, и чрезвычайно сложно. Здесь все хорошо и добротно, без дураков, без авторской лени, без проваливающегося ступеньками сюжета, о которые читатель нет-нет, да и споткнется лбом. Каждый персонаж прорисован до невозможности, каждый волочит с собой типично викторианский багаж из знаний о нем всевидящего автора, о каждом - даже об ужасном капитане Карвере - рассказано долго, подробно, любовно. Ткань текста тоже уютно викторианская, с сенсационной прошивкой в виде того, что так любо всем, кто все едет сердцем в мир газовых рожков и заколок для галстуков: спиритических сьянсов, опиумной дурноты, шторма за окном, шороха платьев по полу, стесненных обстоятельств, обещания удачи и богатства, любви, которая сложилась на небесах. Но это все простое, а сложное кроется в том, что это роман из тех, что пробуждают от летаргического сна в циниках внутренних романтиков, воскрешают воспоминания о двенадцати годах, простуженном горле и книжках с приключениями, которые читаешь, пока болеешь и не надо в школу. О том недолгом периоде, пока еще веришь, что где-то там за туманами тебя ждет не контроша по алгебре, не офис и диспептичное начальство, а звезды, луна, шум прибоя и дорожка света на воде, по которой ты сразу взбежишь к настоящей жизни. Такой как в книгах.