Цитаты из книги Шатуны

Каждое мое прикосновение к собственной коже — молитва, но молитва себе…

Это был тихий, полумертвый вой. Мысли, не наполненные никаким содержанием, даже бессмысленным, тихо вращались, точно ожидая своего «наполнения». Но оно не приходило.

Однажды, когда пошел дождь, который она приняла за Господние слезы, вынесла огромное корыто, чтобы собрать слезинки. Но внутри ее что-то пело. Может быть, этим пением сопровождался распад старого мира. Суть состояла в том, что прежняя сущность вещей упала на дно и сами они были онелепены голой волей и силой сознания. От этого весь мир погрузился в хаос и квазиуничтожение, но душа Клавеньки за счет этого приобрела устойчивость.

Козу она уже принимала за волшебницу, дерево — за идола, грибы — за мысли, а небо — за клетку. Повсюду стояли истуканы ее нелепости.

Падов входил в мир Клавуши; и немного завидовал ей. «Ее мир иррационален, нелеп, — думал Падов, — но в то же время защищен и самодавлеющ, устойчив именно своей нелепостью, в которую она замкнула реальность; никакие чуждые ветры не врываются в него; мой мир — моя крепость».

— За истуканов всех принимаете, Клавенька, — умилился Извицкий. — Ну что вы, Женичка, — слабо улыбнулась Клавуша, — кого за бумагу, кого за гуся…

С вашим бы настроением в аду жить. И там не пропадешь.

— Обожаю я вас, Анатолий Юрьевич, — продолжала Клавуша. — Так бы на вас сковородку и надела. Люблю, когда в пеньке имеется разум. — Вот вы меня за пенек принимаете, Клавдия Ивановна, — радостно улыбнулся Падов, — а я ведь грущу, оттого что я всего-навсего — человек и заброшен в этот, по известному выражению, грязный подвал Вселенной.

Иногда только у затылка ему слышалось исходящее из него самого невиданное пение, вернее, пение невиданной «радости», только не обычной, земной или небесной радости, а абсолютно внечеловеческой и мертвенно-потусторонней.

Все были заняты собой и своими гнойными мыслями.

Воздух чернел то от взрывающихся, то от сгнивающих мыслей.

«Лучше своя вошь, чем Дары свыше», — все время бормотал он про себя и отходил в сторону.

Падов в покое бродил по комнате и приговаривал: — Я чайку попью, попью, Аннуля, а потом опять вспомню, что могу помереть… И не пойму, не то сладко становится от этого, не то чересчур страшно…

Недаром даль и пространство давно стали инобытием русского Духа.

Другой философ — Юра — был очень толст, мутен, словно с чуть залитыми глазами аскета, вставленным в трансцендентно-облеванную свинью; кроме того, ему казалось, что его вот-вот зарежут.

К тому же все общее, объединяющее людей, казалось ему глупым и детским. — Свое, свое надо иметь, — глухо бормотал Федор, отбрасывая ногами подворачивающийся мусор.

Не только смерть была его душою, но и общая загадочность чужих существований. Вернее, все это было связано в единое, необъятное и недоуменное отношение к внешне-живому, к людям.

— Андрей Никитич, что же все-таки с вами, объяснитесь, ради бога… Может быть, нас всех ждет такая участь. Что с вами? — У меня отнялись мысли, — вдруг ответил Андрей Никитич. — Как отнялись?! Значит, вы ни о чем не думаете? — Ни о чем.

Падов содрогался в забытьи. Его мысли, точно обесцениваясь, падали с него, как снег с волшебника. А за мыслями — оставалось оно, непознаваемое.

Все присутствующие в этой пивной были заняты своим делом: кто пил, уткнув нос в водку; кто спал; кто просто стоял в углу. Никто не обратил внимания на Падова. Одуревший от самого себя, вечерним троллейбусом он приехал к себе домой в одинокую каморку, где в углу у окна висел портрет Достоевского.