Цитаты из книги Шатуны

«Самое главное — это одичание», — проговорил Падов в засохшее ухо инвалида. Тот радостно улыбнулся провалившимся черным ртом.

Я отчужден от самого себя больше, чем от неба.

Я люблю этот таинственный, черный мир, куда мы заброшены.

А у вас ничего нет… Кроме отчаяния!

Жизнь и метафизика означали одно и то же; жить значило пропитать своим потусторонним видимую жизнь.

Старик замер; душа его опустилась перед раскрывающейся бездной.

Иоганн, скрючившись, вынул из кармана коробочку с жучками и стал иголкой препарировать их, разделяя на части. «Золотые руки» говорили про него. Он делал это так, как будто разбирал стихи, написанные на древнем языке.

Клава дремала за столом; ей виделись башни с голыми задницами на шпилях; Федор сидел против нее и, осиротев от самого себя, понемножечку пил водку.

…три изрезанных деревца смотрелись как галлюцинации ангелов.

Не смотрите, что у него такие свирепые черты лица, это от размышления…

— Вы знаете, Федор, — попивая винцо, болтала Анна, — я ведь все-таки женщина и поэтому не всегда думаю о смерти…

Сквозь его бледное, красивое лицо виделось его второе личико, изъеденное серой смертью; оно чуть дрожало от наслаждения.

— Неужели вас действительно так интересует потусторонняя жизнь?! — спросила Анна. Может быть, впервые за все свое существование Федор улыбнулся.

Внешне ее лицо походило белизной и хрупкостью на фарфоровую чашечку; лоб был изнеженно-интеллигентен, рот — сладострастен, но не вызывающе-открыто, а как бы в жесткой узде; выделялись глаза: синие, чуть круглые, но глубокие, с поволокой и бездонной вязью синих теней на дне; брови — тонкие, болезненно-чувствительные, как крылья духовной птицы; общие же черты были нежные и умные, одухотворенно-самовлюбленные, но с печатью какой-то тревожности и судорожного интеллектуального беспокойства.

И вдруг все исчезло, кроме одного остановившегося, жуткого вопроса в ее глазах: «Что со мной?.. Что будет?»

Она хохотала, ибо что-то сдвинулось в ее уме и наслаждение стало присутствовать среди воя чертей и смерти.

Федор же думал только об одном: о смерти.

Ее лицо пылало; черты окостенели, как перед смертью, но глаза струились небывалым помойным светом, точно она испускала через взгляд всю свою жизнь, все свои визги и бдения.

В подполе Федор чувствовал себя чуть лучше, чем наверху. Не было излишнего беспокойства, и он целиком погрузился в неопределенное созерцание. Очень плохо, что он не умел давать названия тому, что видел как тайну.