Цитаты из книги Слова

Она ни с кем не поддерживала отнощений - слишком самолюбивая, чтобы домогаться первого места, слишком тщеславная, чтобы довольствоваться вторым.

Я был так горд и одинок в ту пору, что хотел либо ощутить себя нужным всему человечеству, либо умереть.

В сущности, я действительно считал себя бессмертным: я заранее убил себя, потому что только покойники могут наслаждаться бессмертием.

Можно ли сказать, что я читал? Нет, я умирал в экстазе.

Все изменилось, когда моя жизнь приобрела ускорение: поступать хорошо было уже недостаточно, стало необходимо с каждым часом поступать лучше. Я подчинил себя одной заповеди - карабкаться вверх.

Я едва не сдался без боя. В литературном даровании, которое Карл, скрепя сердце, согласился признать за мной, сочтя опасным полностью его отрицать, я видел, в сущности, лишь некую случайность, она не могла служить законным оправданием для другой случайности — меня самого.

...в досаде я отверг современность и укрылся а прошлом.

В 1912 гениальны были все, кроме меня.

Само собой, в нашей семье были верующие — из приличия.

В конце концов мой высотометр испортился, и теперь я иногда аэростат, иногда батисфера, иногда и то и другое вместе, как и положено нашему брату; по привычке я проживаю в воздухе и без особой надежды на успех встреваю во все, что творится внизу.

Бабушка тщательно обертывала книги, потом, выбрав одну, усаживалась у окна в глубокое мягкое кресло, водружала на нос очки и со счастливым, усталым вздохом прикрывала глаза, улыбаясь той тонкой сладострастной улыбкой, которую впоследствии я обнаружил на губах Джоконды; Анн-Мари умолкала, делала и мне знак молчать, а я представлял себе богослужение, смерть, сон, и проникался священным безмолвием.

Не разделяя ни желаний, ни надежд, ни радостей рода человеческого, я хладнокровно расточал себя во имя того, чтобы его пленять.

Не возводи исключение в абсолют

Если у вас нет ребенка, заведите пуделя.

Меня породили мои писания: до них была лишь игра зеркал; сочинив первый роман, я понял, что в зеркальный дворец пробрался ребенок. Когда я писал, я существовал, я ускользал от взрослых; но я существовал только для того, чтобы писать, и, если я говорил "я", это значило — я, который пишу.

... Я играл, читал, изо всех сил изображая образцовую печаль, но ничего не чувствовал. Не чувствовал и тогда, когда мы шли за гробом на кладбище. Смерть блистала своим отсутствием — скончаться не значило умереть, мне даже нравилось превращение этой старухи в надгробную плиту.

Моё "я", мой характер, моё имя — всё было в руках взрослых; я приучился видеть себя их глазами, я был ребёнком, а ребёнок — это идол, которого они творят из своих разочарований.

Зеркало оказывало мне неоценимую помощь: я поручал ему убедить себя, что я урод.

Но мне все-таки не нравились слишком уж изящные бабушкины книжицы: это были самозванки, да и дед не скрывал, что они божества второстепенные, предмет специфически женского культа.

Я читал реплики, но слышал надежду и отчаяние, ловил ухом горделивое страдание, которое не высказывается в словах. Я был соучастником: на экране плачет молодая вдова, это не я, и все же у нас одна душа — похоронный марш Шопена, и вот уже мои глаза наполняются ее слезами.

Мы изобретали препоны на пути нашей любви, чтобы насладиться их преодолением.