XXVII. К Иману
Дерcу разбирается в следах. – Птицы. – Кабарожья лудева. – Удэхейцы. – Ночевка в юрте. – Река Иман. – Удэхейская лодка. – Сидатун и его обитатели.
Спуск с Сихотэ-Алиня к западу был пологий, заваленный глыбами камней и поросший густым лесом. Небольшой ручей, в который мы спустились, привел нас к реке Нанце. Она течет с северо-востока вдоль хребта Сихотэ-Алиня и постепенно склоняется к северо-западу. Долина Нанцы широкая, болотистая и покрыта густым хвойно-замшистым лесом. Китайская охотничья тропа проложена частью по краю долины, частью по горам, которые имеют здесь вид сильно размытых холмов.
По пути нам попалась юрта, сложенная из кедрового корья, с двускатной крышей, приспособленная под фанзу. Утомленные двумя предшествующими ночами, мы стали около нее биваком и, как только поужинали, тотчас легли спать.
23 октября мы продолжали путь вниз по реке Нанце. На свежевыпавшем снегу был виден отчетливо каждый след. Тут были отпечатки ног лосей, кабарги, соболей, хорьков и т. п. Дерcу шел впереди и внимательно их рассматривал. Вдруг он остановился, посмотрел во все стороны и проговорил:
– Кого она боялась?
– Кто? – спросил я его.
– Кабарга, – отвечал он.
Я посмотрел на следы и ничего особенного в них не заметил. Следы как следы – маленькие, частые…
Дерcу удивительно разбирался в приметах. Он угадывал даже душевное состояние животных. Достаточно было небольшой неровности в следах, чтобы он усмотрел, что животное волновалось.
Я просил Дерcу указать мне данные, на основании которых он заключил, что кабарга боялась. То, что рассказал он мне, было опять так просто и ясно. Кабарга шла ровным шагом, затем остановилась и пошла осторожнее, потом шарахнулась в сторону и побежала прыжками. На свежевыпавшем снегу все это видно было как на ладони. Я хотел было идти дальше, но Дерcу остановил меня.
– Погоди, капитан, – сказал он. – Наша надо посмотри, какой люди пугал кабаргу.
Через минуту он крикнул мне, что кабарга боялась соболя. Я подошел к нему. На большом поваленном дереве, занесенном снегом, действительно виднелись его следы. Видно было, что маленький хищник крался тихонько, прятался за сук, затем бросился на кабаргу. Потом Дерcу нашел место, где кабарга валялась на земле. Капли крови указывали на то, что соболь прокусил ей кожу около затылка. Далее следы доказывали, что кабарге удалось сбросить с себя соболя. Она побежала дальше, а соболь погнался было за ней, но отстал, затем свернул в сторону и полез на дерево.
Чувствую, что, если бы я подольше походил с Дерcу и если бы он был общительнее, вероятно, я научился бы разбираться в следах если и не так хорошо, как он, то все же лучше, чем другие охотники. Это было удивительно и интересно.
Многое Дерcу видел и молчал. Молчал потому, что не хотел останавливаться, как ему казалось, на всяких мелочах.
Только в исключительных случаях, когда на глаза ему попадалось что-нибудь особенно интересное, он рассуждал вслух, сам с собой.
Километрах в двадцати пяти от Сихотэ-Алиня Нанца сливается с рекой Бейцой, текущей с севера. Отсюда, собственно, и начинается Кулумбе, которая должна была привести нас к Иману. Вода в реке стала уже замерзать, появились широкие забереги. Без труда мы переправились на другую ее сторону и пошли дальше.
Река Кулумбе течет по широкой заболоченной долине в направлении с востока на запад. Тропа все время придерживается правой стороны долины. Лес, растущий в горах, исключительно хвойный, с большим процентом кедра; в болотистых низинах много замшистого сухостоя.
После полудня ветер стих окончательно и небо очистилось от облаков. Яркие солнечные лучи отражались от снега, и от этого день казался еще светлее. Хвойные деревья оделись в зимний наряд; отяжелевшие от снега ветви пригнулись к земле. Кругом было тихо, безмолвно. Казалось, будто природа находилась в том дремотном состоянии, которое, как реакция, всегда наступает после пережитых треволнений.
Из царства пернатых я видел здесь большеклювых ворон, красноголовых желн, пестрых дятлов и поползней. Раза два мы спугивали белых крохалей с черной головой и с красным носом. Птицы эти остаются на зимовку в Уссурийском крае и приобретают белую защитную окраску. Сплошь и рядом мы замечали их только тогда, когда подходили к ним вплотную.
Следует еще упомянуть об одной симпатичной птичке, которая за свой игривый нрав заслужила у казаков название веселушки. Это оляпка. Она величиной с дрозда и всегда держится около воды. Одна из них подпустила меня очень близко. Я остановился и стал за ней наблюдать. Оляпка была настороже, она часто поворачивалась, кричала и в такт голосу покачивала своим хвостиком, но затем вдруг бросилась в воду и нырнула.
Туземцы говорят, что она свободно ходит по дну реки, не обращая внимания на быстроту течения. Вынырнув на поверхность и увидев людей, оляпка с криком полетела к другой полынье, потом к третьей. Я следовал за ней до тех пор, пока река не отошла в сторону.
В другом месте мы спугнули даурского бекаса. Он держался около воды, там, где еще не было снега. Я думал, что это отсталая птица, но вид у нее был веселый и бодрый. Впоследствии я часто встречал бекасов по берегам незамерзших проток. Из этого я заключаю, что они держатся в Уссурийском крае до половины зимы и только после декабря перекочевывают к югу.
За ночь река Кулумбе замерзла настолько, что явилась возможность идти по льду. Это очень облегчило наше путешествие. Сильным ветром снег с реки смело. Лед крепчал с каждым днем. Тем не менее на реке было много еще проталин. От них подымался густой туман.
Через каких-нибудь километров пять мы подошли к двум корейским фанзам. Хозяева их, два старика и два молодых корейца, занимались охотой и звероловством. Фанзочки были новенькие, чистенькие; они так мне понравились, что я решил сделать здесь дневку.
После полудня два корейца стали собираться в тайгу для осмотра кабарожьей лудевы. Я пошел вместе с ними.
Лудева была в полукилометре от фанзы. Это была изгородь высотой 1,2 метра, сложенная из буреломного леса. Чтобы деревья нельзя было растащить, корейцы закрепили их кольями.
Такие лудевы ставят всегда в горах на кабарожьих тропах. В изгороди местами оставляются проходы, а в них настораживаются веревочные петли. Попав головой в петлю, испуганная кабарга начинает метаться, и чем сильнее бьется, тем больше себя затягивает.
В осматриваемой лудеве было двадцать две петли. В четырех из них корейцы нашли мертвых животных: трех самок и одного самца. Корейцы оттащили самок в сторону и бросили на съедение воронам. На вопрос, почему они бросили пойманных животных, корейцы ответили, что только одни самцы дают ценный мускус, который китайские купцы скупают у них по три рубля за штуку. Что же касается мяса, то и одного самца с них довольно, а завтра они поймают еще столько же. По словам корейцев в зимний сезон они убивают по сто двадцать пять кабарожек, из которых 75 процентов приходится на маток.
На следующий день мы нарочно выступили пораньше, чтобы наверстать то, что потеряли на дневке. Одну из кабарожек, брошенных корейцами, мы взяли с собой.
От корейских фанз река Кулумбе течет в широтном направлении с небольшим отклонением к югу. Тотчас за фанзами начинается гарь, которая распространяется далеко, по долине и по горам. Заметно, что горы стали выше и склоны их круче.
Сплошные хвойные лесонасаждения теперь остались сзади, а на смену им стали выступать тополь, ильм, береза, осина, дуб, осокорь, клен и т. д. В горах замшистая ель и пихта сменились великолепными кедровыми лесами.
За день нам удалось пройти около пятнадцати километров. В сумерки стрелки заметили в стороне на протоке одинокую туземную юрту. Дым, выходящий из отверстия в крыше, указывал, что в ней есть люди. Около нее на стойках сушилось множество рыбы. Юрта была сложена из кедрового корья и прикрыта сухой травой. Она имела три метра в длину и полтора метра в высоту. Вход в нее был завешен берестяным пологом. На берегу лежали две опрокинутые вверх дном лодки: одна большого размера, с каким-то странным носом вроде ковша, другая – легонькая, с заостренными концами спереди и сзади. Русские называют ее оморочкой.
Когда мы подошли поближе, две собаки подняли лай. Из юрты вышло какое-то человекоподобное существо, которое я сперва принял было за мальчишку, но серьга в носу изобличила в нем женщину. Она была очень маленького роста, как двенадцатилетняя девочка, одета в кожаную рубашку – длиной до колен, штаны, сшитые из выделанной изюбровой кожи, наколенники, разукрашенные цветными вышивками, такие же расшитые унты и красивые цветистые нарукавники. На голове у нее было белое покрывало.
Карие глаза, расположенные горизонтально, прикрывались сильно развитой монгольской складкой век, выдающиеся скулы, широкое переносье, вдавленный нос и узкие губы – все это придавало ее лицу выражение, чуждое европейцу: оно казалось плоским, пятиугольным и в действительности было шире черепа.
Женщина с удивлением посмотрела на нас, и вдруг на лице ее изобразилась тревога. Какие русские могут прийти сюда? Порядочные люди не пойдут. «Это чолдоны»26, – подумала она и спряталась обратно в юрту. Чтобы рассеять ее подозрения, Дерcу заговорил с ней по-удэхейски и представил меня как начальника экспедиции. Тогда она успокоилась. Этикет требовал, чтобы женщина не проявляла шумно своего любопытства. Она сдерживала себя и рассматривала нас тихонько, украдкой.
Юрта, маленькая снаружи, внутри была еще меньше. В ней можно было только сидеть или лежать. Я распорядился, чтобы казаки ставили палатки.
Переход от окитаенных тазов на берегу моря к туземцам, у которых еще сохранилось так много первобытного, был очень резок.
Женщина молча принялась готовить ужин. Она повесила над огнем котел, налила воды и положила в него две большие рыбины, затем достала свою трубку, набила ее табаком и принялась курить, время от времени задавая Дерcу вопросы.
Когда ужин был готов, пришел сам хозяин. Это был мужчина лет тридцати, сухощавый, среднего роста. Одет он был тоже в длинную рубашку, подвязанную пояском так, что получался напуск в талии. По всему правому борту рубашки, вокруг шеи и подолу тянулась широкая полоса, покрытая узорными вышивками. На ногах у него были надеты штаны, наколенники и унты из рыбьей кожи, а на голове – белое покрывало и поверх него маленькая шапочка из козьего меха с торчащим кверху беличьим хвостиком. Красное, загорелое лицо, пестрота костюма, беличий хвостик на головном уборе, кольца и браслеты на руках делали этого дикаря похожим на краснокожего. Впечатление это еще более усилилось, когда он, почти не обращая на нас внимания, сел у огня и молча стал курить свою трубку.
Этикет требовал, чтобы гости первые нарушили молчание. Дерcу знал это и потому спросил его о дороге и глубине выпавшего снега. Разговор завязался. Узнав, кто мы и откуда идем, удэхеец сказал, что ему известно было, что мы должны спуститься по Иману. Об этом он слыхал от своих сородичей, живущих ниже по реке, и сообщил, что там, внизу, нас давно ожидают. Это известие очень меня удивило.
Вечером жена его осмотрела нашу одежду, починила ее, где надо, и взамен изношенных унтов дала новые. Хозяин дал мне для подстилки медвежью шкуру, сверху я покрылся одеялом и скоро уснул.
Ночью я проснулся от страшного холода. Сбросив с головы одеяло, я увидел, что огня в юрте нет. В очаге тлело только несколько угольков. Через отверстие в крыше виднелось темное небо, усеянное звездами. С другой стороны юрты раздавался храп. Очевидно, ложась спать, удэхейцы во избежание пожара нарочно погасили огонь. Я попробовал было плотнее завернуться в одеяло, но ничего не помогало – холод проникал под каждую складку. Я поднялся, зажег спичку и посмотрел на термометр, он показывал –17 °C. Тогда я оторвал часть своей берестяной подстилки, положил ее на огонь и стал раздувать уголья. Через минуту вспыхнуло пламя. Собрав разбросанные головешки к огню, я оделся и вышел из юрты. В стороне под покровом палатки спали казаки: около них горел костер. Я погрелся у огня и хотел уже было пойти назад в юрту, но в это время увидел в стороне около реки отсвет другого костра. Здесь, внизу, под яром, я нашел Дерcу. Водой подмыло берег, сверху нависла большая дерновина; под ней образовалось нечто вроде ниши. В этом углублении он устроил себе ложе из травы, а впереди разложил огонь. Во рту у Дерcу была трубка, а рядом лежало ружье. Я разбудил его. Гольд вскочил и, думая, что проспал, начал спешно собирать свою котомку. Узнав, в чем дело, он тотчас же уступил мне свое место и сам поместился рядом. Через несколько минут здесь, под яром, я находился в большем тепле и спал гораздо лучше, чем в юрте на шкуре медведя.
Проснулся я тогда, когда все были уже на ногах. Бочкарев варил кабарожье мясо. Когда мы стали собираться, удэхеец тоже оделся и заявил, что пойдет с нами до Сидатуна.
От юрты тропа стала забирать к правому краю долины и пошла косогорами на север, а потом свернула к юго-западу. Километров через десять мы опять подошли к реке Кулумбе, которая здесь разбивается на протоки и достигает ширины до двадцати четырех метров и глубины по фарватеру до двух метров. В этот день мы прошли немного. По мере того как уменьшались взятые с собой запасы продовольствия, котомки делались легче, а нести их становилось все труднее: лямки сильно резали плечи, и я заметил, что не я один, а все чувствовали это.
От холодного ветра снег стал сухим и рассыпчатым, что в значительной степени затрудняло движение. В особенности трудно было подниматься в гору: люди часто падали и съезжали книзу. Силы были уже не те – стала появляться усталость, чувствовалась потребность в более продолжительном отдыхе, чем обыкновенная дневка.
Около реки мы нашли еще одну пустую юрту. Казаки и Бочкарев устроились в ней, а китайцам пришлось спать снаружи около огня. Дерcу сначала хотел было поместиться вместе с ними, но, увидев, что они заготовляли дрова, не разбирая, какие попадались под руку, решил спать отдельно.
– Понимай нету, – говорил он. – Моя не хочу рубашка гори. Надо хорошие дрова искать.
Пустая юрта, видимо, часто служила охотникам для ночевок. Кругом нее весь сухой лес давно уже был вырублен и пожжен. Дерcу это не смутило. Он ушел поглубже в тайгу и издалека приволок сухой ясень. До самых сумерек он таскал дрова, и я помогал ему, сколько мог. Зато всю ночь мы спали хорошо, не опасаясь за палатку и за одежду.
Багровая заря вечером и мгла на горизонте перед рассветом были верными признаками того, что утром будет мороз. Так оно и случилось. Солнце взошло мутное, деформированное. Оно давало свет, но не тепло. От диска его кверху и книзу шли яркие лучи, а по сторонам были светящиеся радужные пятна, которые на языке полярных народов называются «ушами солнца».
Удэхеец, сопровождавший нас, хорошо знал эти места. Он находил тропы там, где надо было сократить дорогу. Километра два не доходя до устья Кулумбе, тропа свернула в лес, которым мы шли еще около часа. Вдруг лес сразу кончился, и тропа оборвалась. Перед нами была река Иман.
Она еще не замерзла и только по краям имела забереги. На другом берегу, как раз против того места, где мы стояли, копошились какие-то маленькие люди. Это оказались удэхейские дети. Немного дальше в тальниках виднелась юрта и около нее амбар на сваях.
Дерcу крикнул ребятишкам, чтобы они подали лодку. Мальчики испуганно посмотрели в нашу сторону и убежали. Вслед за тем из юрты вышел мужчина с ружьем в руках. Он перекинулся с Дерcу несколькими словами и затем переехал в лодке на нашу сторону.
Удэхейская лодка – длинный плоскодонный челнок, настолько легкий, что один человек может без труда вытащить его на берег. Передняя часть его тупая, но дно выдается вперед; оно расширено и загнуто кверху, так что получается нечто вроде ковша или лопаты, вследствие чего вся лодка кажется несуразной. Благодаря такой конструкции она не разрезает воду, а, так сказать, взбирается на нее. Имея центр тяжести высоко поднятый, она кажется очень валкой. Когда мы вошли в лодку, она так закачалась, что я невольно ухватился руками за борта. Но как только мы успокоились и отчалили от берега, я убедился, насколько она была устойчива. Удэхеец управлял ею при помощи длинного шеста, стоя на ногах. Сильными толчками он продвигал лодку против воды; течение относило ее в сторону и постепенно прибивало к противоположному берегу.
Наконец мы пристали к тому месту, где была юрта, и высадились на лед. Навстречу нам вышли женщины и трое ребятишек. Они испуганно прятались за свою мать. Пропустив нас, женщина тоже вошла в юрту, села на корточки у огня и закурила трубку, а дети остались на улице и принялись укладывать рыбу в амбар. В юрте было множество щелей. В них свистал ветер. Посредине помещения горел огонь. Время от времени ребятишки забегали в юрту и грели у огня свои озябшие ручонки. Я удивлялся, как легко они были одеты: с открытой грудью, без рукавиц и без головного убора, они работали и, казалось, нимало не страдали от стужи. Если который-нибудь из них дольше других засиживался у огня, отец прикрикивал на него и выгонял вон.
– Он озяб, – сказал я Дерcу и просил его перевести слова мои удэхейцу.
– Пусть привыкает, – отвечал тот, – иначе умрет с голоду.
С этим нельзя было не согласиться. Кому приходится иметь дело с природой и пользоваться дарами ее в сыром виде, надо быть в общении с ней даже тогда, когда она не ласкает.
Расспросив удэхейцев о дороге, мы отправились дальше и очень скоро дошли до того места, где Иман поворачивает на северо-запад. Здесь, в углу с левой стороны, примыкает к реке большая поляна. Она длиной пять и шириной около двух километров. В конце ее находятся четыре фанзы. Это и есть китайский охотничий поселок Сидатун. На другой стороне Имана живут туземцы (пять семейств) в трех юртах. У них я и остановился.
31-го числа морозы заметно усилились; по реке плыл лед. Несмотря на это, удэхейцы решили везти нас на лодке, сколько это будет возможно.
