XIX. Ли-Фудзин
Содержимое котомки Дерcу. – Приспособленность к жизни в тайге. – Родные могилы. – Заживо погребенные. – Река Ното. – Барсук. – Нападение шершней. – Лекарственное растение.
Чуть только начало светать, наш бивак опять атаковали комары. О сне нечего было и думать. Точно по команде, все встали. Казаки завьючили коней и, не пивши чаю, тронулись в путь. С восходом солнца туман начал рассеиваться; кое-где проглянуло синее небо.
В долине Ли-Фудзина растут великолепные смешанные леса.
Около воды деревья скорее способствуют обрушиванию берегов, чем их закреплению. Большое дерево, подмытое водой, при падении своем увлекает огромную глыбу земли, а вместе с ней и деревья, растущие поблизости. Бурелом этот плывет по реке до тех пор, пока не застрянет где-нибудь в протоке. Тотчас вода начинает заносить его песком и галькой. Нередко можно видеть водопады, основанием которых служат гигантские стволы тополей или кедров. Если такому плавнику посчастливится пройти через перекаты, то до устья дойдет только ствол, измочаленный и лишенный коры и веток.
В среднем течении Ли-Фудзин проходит у подножия так называемых Черных скал. Здесь река разбивается на несколько протоков, которые имеют вязкое дно и илистые берега. Вследствие засоренности главного русла вода не успевает пройти через протоки и затопляет весь лес. Тогда сообщение по тропе прекращается. Путники, которых случайно застанет здесь непогода, карабкаются через скалы и в течение целого дня успевают пройти не более трех или четырех километров.
В полдень мы остановились на большой привал и стали варить чай.
При уходе из поста Ольги С. 3. Балк дал мне бутылку с ромом. Ром этот я берег как лекарство и давал его пить с чаем в ненастные дни. Теперь в бутылке осталось только несколько капель. Чтобы не нести напрасно посуду, я вылил остатки рома в чай и кинул ее в траву. Дерcу стремглав бросился за ней.
– Как можно его бросай? Где в тайге другую бутылку найти? – воскликнул он, развязывая свою котомку.
Действительно, для меня, горожанина, пустая бутылка никакой цены не имела, но для дикаря, живущего в лесу, она составляла большую ценность.
По мере того как он вынимал свои вещи из котомки, я все больше и больше изумлялся. Чего тут только не было! Порожний мешок из-под муки, две старенькие рубашки, свиток тонких ремней, пучок веревок, старые унты, гильзы от ружья, пороховница, свинец, коробочка с капсулями, полотнище палатки, козья шкура, кусок кирпичного чая вместе с листовым табаком, банка из-под консервов, шило, маленький топор, жестяная коробочка, спички, огниво, трут, смолье для растопок, береста, еще какая-то баночка, кружка, маленький котелок, туземный кривой ножик, жильные нитки, две иголки, пустая катушка, какая-то сухая трава, кабанья желчь, зубы и когти медведя, копытца кабарги и когти рыси, нанизанные на веревочку, две медные пуговицы и множество разного другого хлама. Среди этих вещей я узнал такие, которые я раньше бросал по дороге. Очевидно, все это он подбирал и нес с собой.
Осматривая его вещи, я рассортировал их на две части и добрую половину посоветовал выбросить. Дерcу взмолился. Он просил ничего не трогать и доказывал, что потом все может пригодиться. Я не стал настаивать и решил впредь ничего не бросать, прежде чем не спрошу на это его согласия. Точно боясь, чтобы у него не отняли чего-нибудь, Дерcу спешно собрал свою котомку и особенно старательно спрятал бутылку.
Около Черных скал тропа разделилась. Одна (правая) пошла в горы в обход опасного места, а другая направилась куда-то через реку. Дерcу, хорошо знающий эти места, указал на правую тропу. Сразу с привала начался подъем, но до самой вершины тропа не доходит. С километр она идет косогором, а затем опять спускается в долину.
К вечеру небо снова заволокло тучами. Я опасался дождя, но Дерcу сказал, что это не тучи, а туман и что завтра будет день солнечный и даже жаркий. Я знал, что его предсказания всегда сбываются, и потому спросил его о приметах.
– Моя так посмотри, думай – воздух легкий, тяжело нету. – Гольд вздохнул и показал себе на грудь.
Он так сжился с природой, что органически всем своим существом мог предчувствовать перемену погоды. Как будто для этого у него было еще шестое чувство.
Дерcу удивительно приспособился к жизни в тайге. Место для своего ночлега он выбирал где-нибудь под деревом между двумя корнями, так что дупло защищало его от ветра; под себя он подстилал кору пробкового дерева, на сучок где-нибудь вешал унты так, чтобы они не спалились от огня. Винтовка тоже была рядом с ним, но она не лежала на земле, а покоилась на двух коротеньких сошках. Дрова у него всегда горели лучше, чем у нас. Они не бросали искр, и дым от костра относило в сторону. Если ветер начинал меняться, он с подветренной стороны ставил заслон. Все у него было к месту и под рукой.
По отношению к человеку природа безжалостна. После короткой ласки она вдруг нападает и как будто нарочно старается подчеркнуть его беспомощность. Путешественнику постоянно приходится иметь дело со стихиями: дождь, ветер, наводнение, гнус, болота, холод, снег и т. д. Даже самый лес представляет собой стихию. Дерcу не находился под давлением природы. Он скорее был в соответствии с окружающей его обстановкой.
Следующий день был 7 августа. Как только взошло солнце, туман начал рассеиваться, и через какие-нибудь полчаса на небе не было ни одного облачка. Роса перед рассветом обильно смочила траву, кусты и деревья. Утром я немного прозяб и потому встал раньше других. Дерcу не было на биваке. Он ходил на охоту, но неудачно, и возвратился обратно как раз ко времени выступления. Мы сейчас же тронулись в путь.
Километров через десять нам пришлось еще раз переправляться через реку, которая тут разбивается на множество протоков, образуя низкие острова, заросшие лесом. Слои ила, бурелом, рытвины и пригнутый к земле кустарник – все это указывало на недавнее большое наводнение.
Вдруг лес сразу кончился, и мы вышли к полянам, которые китайцы называют Сяень-Лаза. Их три: первая – длиною в два километра, вторая – с полкилометра и третья – самая большая, занимающая площадь в шесть квадратных километров. Поляны эти отделены друг от друга небольшими перелесками. Здесь происходит слияние Ли-Фудзина с рекой Синанцой, по которой мы прошли первый раз через Сихотэ-Алинь к посту Ольги. Выйдя из леса, река отклоняется сначала влево, а затем около большой поляны снова пересекает долину и подходит к горам с правой стороны.
Дальше мы не пошли и стали биваком на берегу реки, среди дубового редколесья.
Возвратившиеся с разведок казаки сообщили, что видели много звериных следов, и стали проситься на охоту.
Днем четвероногие обитатели тайги забиваются в чащу, но перед сумерками начинают подыматься со своих лежек. Сначала они бродят по опушкам леса, а когда ночная мгла окутает землю, выходят пастись на поляны.
Казаки не стали дожидаться сумерек и пошли тотчас, как только развьючили лошадей и убрали седла. На биваке остались мы вдвоем с Дерcу.
Сегодня я заметил, что он весь день был как-то особенно рассеян. Иногда он садился в стороне и о чем-то напряженно думал. Он опускал руки и смотрел куда-то вдаль. На вопрос, не болен ли он, старик отрицательно качал головой, хватался за топор и, видимо, всячески старался отогнать от себя какие-то тяжелые мысли. Прошло два с половиной часа. Удлинившиеся до невероятных размеров тени на земле указывали, что солнце уже дошло до горизонта. Пора было идти на охоту. Я окликнул Дерcу. Он точно чего-то испугался.
– Капитан! – сказал он мне, и в голосе его звучали просительные ноты. – Моя не могу сегодня охота ходи. Там, – он указал рукой в лес, – помирай есть моя жена и мои дети.
Потом он стал говорить, что, по их обычаю, на могилы покойников нельзя ходить, нельзя вблизи стрелять, рубить лес, собирать ягоды и мять траву – нельзя нарушать покой усопших.
Я понял причину его тоски, и мне жаль стало старика. Я сказал ему, что совсем не пойду на охоту и останусь с ним на биваке. В сумерки я услышал три выстрела – и обрадовался. Охотники стреляли далеко в стороне от того места, где находились могилы.
Когда совсем смерклось, возвратились казаки и принесли с собой козулю. После ужина мы рано легли спать. Два раза я просыпался ночью и видел Дерcу, сидящего у огня в одиночестве.
Утром мне доложили, что Дерcу куда-то исчез. Вещи его и ружье остались на месте. Это означало, что он вернется. В ожидании его я пошел побродить по поляне и незаметно подошел к реке. На берегу ее около большого камня я застал гольда. Он неподвижно сидел на земле и смотрел в воду. Я окликнул его. Он повернул ко мне свое лицо. Видно было, что он провел бессонную ночь.
– Пойдем, Дерcу! – обратился я к нему.
– Тут раньше моя живи, раньше здесь юрта была и амбар. Давно сгорели. Отец, мать тоже здесь раньше жили…
Он не докончил фразы, встал и, махнув рукой, молча пошел на бивак. Там все уже было готово к выступлению; казаки ждали только нашего возвращения.
Вскоре после полудня мы дошли до знакомой нам фанзы Иолайза. Когда мы проходили мимо тазовских фанз, Дерcу зашел к ним. К вечеру он прибежал испуганный и сообщил страшную новость: два дня тому назад по приговору китайского суда заживо были похоронены в земле китаец и молодой таза. Такое жестокое наказание они понесли за то, что из мести убили своего кредитора. Погребение состоялось в лесу, в километре расстояния от последних фанз. Мы бегали с Дерcу на это место и увидели там два невысоких холмика земли. Над каждой могилой была поставлена доска, на которой тушью были написаны фамилии погребенных. Усопшие уже не нуждались в нашей помощи, да и что могли сделать мы вчетвером среди многочисленного, хорошо вооруженного китайского населения?
Я полагал провести в фанзе Иолайза два дня, но теперь это место мне стало противным. Мы решили уйти подальше и где-нибудь в лесу остановиться на дневку.
Вместе с Дерcу мы выработали такой план: с реки Фудзин пойти на реку Ното, подняться до ее истоков, перевалить через Сихотэ-Алинь и по реке Вангоу снова выйти на реку Тадушу. Дерcу знал эти места очень хорошо, и потому расспрашивать китайцев о дороге не было надобности.
Утром 8 августа мы оставили Фудзин – это ужасное место, где людей хоронят живыми. От фанзы Иолайза мы вернулись сначала к горам Сяень-Лаза, а оттуда пошли прямо на север по небольшой речке Поугоу, что в переводе на русский язык значит Козья долина. Проводить нас немного вызвался один пожилой таза. Он все время шел с Дерcу и что-то рассказывал ему вполголоса. Впоследствии я узнал, что они были старые знакомые и таза собирался тайно переселиться с Фудзина куда-нибудь на побережье моря. Расставаясь с ним, Дерcу в знак дружбы подарил ему ту самую бутылку, которую я бросил на Ли-Фудзине. Надо было видеть, с какой довольной улыбкой таза принял от него этот подарок.
После полудня Дерcу нашел маленькую тропку, которая привела нас к перевалу, покрытому густым лесом. Здесь было много барсучьих нор. Одни из них были старые, другие – совсем свежие. В некоторых норах поселились лисицы, что можно было узнать по следам на песке. Отряд наш несколько отстал, а мы с Дерcу шли впереди и говорили между собой. Вдруг шагах в тридцати от себя я увидел, что в зарослях кто-то шевелится. Это оказался барсук. Окраска его буро-серая с черным, морда белесоватая с продольными темными полосами около глаз. Барсук – животное всеядное, ведущее одиночную жизнь. Китайцы и туземцы специально за ним не охотятся, но бьют, если он попадается под выстрелы. Шкура его, покрытая жесткими волосами, употребляется на чехлы к ружьям и оторочку сумок.
Замеченный мною барсук часто подымался на задние ноги и старался что-то достать, но что именно – я рассмотреть никак не мог. Он так был занят своим делом, что совершенно не замечал нас. Долго мы следили за ним, наконец мне наскучило это занятие, и я пошел вперед. Испуганный шумом, барсук бросился в сторону и быстро исчез из виду.
Придя на то место, где было животное, я остановился и стал осматриваться. Вдруг я услышал крики Дерcу. Он махал руками и давал мне понять, чтобы я скорее отходил назад. В это самое время я почувствовал сильную боль в плече. Схватив рукой больное место, я поймал какое-то крупное насекомое. Оно тотчас ужалило меня в руку. Тут только я заметил на кусте бузины совсем рядом с собой большое гнездо шершней. Я бросился бежать и стал ругаться. Несколько насекомых погнались следом.
– Погоди, капитан! – сказал Дерcу, вынимая топор из котомки. Выбрав тонкое деревцо, он срубил его и очистил от веток. Потом набрал бересты и привязал ее к концу жерди. Когда шершни успокоились, он зажег бересту и поднес ее под самое гнездо. Оно вспыхнуло, как бумага. Подпаливая шершней, Дерcу приговаривал:
– Что, будешь нашего капитана кусать?
Покончив с шершнями, он побежал опять в лес, нарвал какой-то травы и, растерев ее на лезвии топора, приложил мне на больные места, а сверху прикрыл кусочками мягкой бересты и обвязал тряпицами. Минут через десять боль стала утихать. Я просил его показать мне эту траву. Он опять сходил в лес и принес растение, которое оказалось маньчжурским ломоносом. Дерcу сообщил мне, что трава эта также помогает и от укусов змей, что эту-то именно траву и едят собаки. Она вызывает обильное выделение слюны; слюна, смешанная с соком травы, при зализывании укушенного места является спасительной и парализует действие яда. Покончив с перевязкой, мы пошли дальше. Разговор наш теперь вертелся около шершней и ос. Дерcу считал их самыми «вредными людьми» и говорил:
– Его постоянно сам кусай. Теперь моя всегда его берестой пали.
Скоро мы достигли водораздела. И подъем на хребет, и спуск с него были одинаково крутыми. По ту сторону перевала мы сразу попали на тропинку, которая привела нас к фанзе соболевщика-китайца. Осмотрев ее, Дерcу сказал, что хозяин ее жил здесь несколько дней подряд и ушел только вчера. Я высказывал сомнения. В фанзе мог быть и не хозяин, а работник или случайный прохожий. Вместо ответа Дерcу указал мне на старые вещи, выброшенные из фанзы и замененные новыми. Это мог сделать только сам хозяин. С этими доводами нельзя было не согласиться. Не доходя километров десять до перевала, тропа делится на две. Одна идет на восток, другая поворачивает к югу. Если идти до первой, то можно выйти на реку Динзахе, вторая приведет на реку Вангоу (притоки Тадушу). Мы выбрали последнюю. Тропа эта пешеходная, много кружит и часто переходит с одного берега реки на другой.
