XXII. Рев изюбров
Женьшень. – Перевал Скалистый. – Сильный вихрь. – Река Горбуша. – Медведь, добывающий желуди. – Изюбры. – Тигр на охоте за оленями. – Факел. – Возвращение на бивак.
На следующий день, 30 августа, мы пошли дальше. В трех километрах от корейской фанзы за «щеками»24 долина повернула к северо-западу. С левой стороны ее по течению тянется невысокая, но обширная речная терраса. Когда-то здесь был большой лес. Три раза следовавшие друг за другом пожары уничтожили его совершенно. Остались только редкие, обгорелые стволы. Этот горелый лес тянется далеко в стороны. Чрезвычайно грустный и безжизненный вид имеют такие гари.
К полудню мы вошли в густой лес. Здесь был сделан небольшой привал.
Подкрепив свои силы едой, мы с Дерcу отправились вперед, а лошади остались сзади. Теперь наша дорога стала подыматься куда-то в гору. Я думал, что река Тютихе протекает здесь по ущелью и потому тропа обходит опасное место. Однако я заметил, что это была не та тропа, по которой мы шли раньше. Во-первых, на ней не было конных следов, а во‐вторых, она шла вверх по ручью, в чем я убедился, как только увидел воду. Тогда мы решили повернуть назад и идти напрямик к реке в надежде, что где-нибудь пересечем свою дорогу. Оказалось, что эта тропа увела нас далеко в сторону. Мы перешли на левую сторону ручья и пошли у подножия какой-то сопки.
Вековые дубы, могучие кедры, черная береза, клен, аралия, ель, тополь, граб, пихта, лиственница и тис росли здесь в живописном беспорядке. Что-то особенное было в этом лесу. Внизу под деревьями царил полумрак. Дерcу шел медленно и, по обыкновению, внимательно смотрел себе под ноги. Вдруг он остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, снял с себя котомку, положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и стал кого-то о чем-то просить.
– Дерcу, что с тобой? – спросил я его.
Дерcу поднялся и, указав рукой на траву, сказал одно только слово:
– Панцуй (женьшень)!
Тут росло много травы. Которая из них была женьшень – я не знал. Дерcу показал мне его. Я увидел небольшое травянистое растение величиной в двадцать пять сантиметров, с четырьмя листьями. Каждый лист состоял из пяти листочков, из которых средний был длиннее, два покороче, а два крайние – самые короткие. Женьшень уже отцвел и появились плоды. Это были маленькие кругленькие коробочки, расположенные так же, как и у зонтичных. Коробочки еще не вскрылись и не осыпали семян. Дерcу очистил вокруг растения землю от травы, потом собрал все плоды и завернул их в тряпицу. После этого он попросил меня придержать растение сверху рукой, а сам принялся выкапывать корень. Откапывал он его очень осторожно. Все внимание было обращено на то, чтобы не порвать корневые мочки. Затем он понес его к воде и стал осторожно смывать землю.
Я помогал ему, как мог. Мало-помалу земля стала отваливаться, и через несколько минут корень можно было рассмотреть. Он был длиною восемь сантиметров, с двумя концами – значит, мужской. Дерcу отрезал растение, уложил его вместе с корнем в мох и завернул в бересту. После этого он надел свою котомку, взял в руки ружье и сошки и сказал:
– Ты, капитан, счастливый!
По дороге я спросил гольда, что он думает делать с женьшенем. Дерcу сказал, что он хочет его продать и на вырученные деньги купить патронов. Тогда я решил купить у него женьшень и дать ему денег больше, чем дали бы китайцы. Я высказал ему свои соображения, но результат получился совсем неожиданный. Дерcу тотчас полез за пазуху и, подавая мне корень, сказал, что отдает его даром. Я отказался, но он начал настаивать. Мой отказ и удивил и обидел его. Только впоследствии я понял, что делать подарки в обычае туземцев и что обычай требует отблагодарить дарившего равноценной вещью.
Разговаривая таким образом, мы скоро вышли на реку Тютихе и здесь нашли потерянную тропинку. С первого же взгляда Дерcу увидел, что наш вьючный отряд прошел вперед. Мы прибавили шагу и скоро дошли до главного водораздела, где застали наш отряд, расположившийся на отдых.
С этой стороны Сихотэ-Алинь казался грозным и недоступным. Вследствие размывов, а может быть, от каких-либо других причин, здесь образовались узкие и глубокие распадки, похожие на ущелья. Казалось, будто горы дали трещины и эти трещины разошлись. По дну оврагов бежали ручьи, но их не было видно; внизу во мгле слышно было только, как шумели каскады. Ниже бег воды становился покойнее, и тогда в рокоте ее можно было уловить игривые нотки.
Каким затерявшимся кажется человек среди этих скалистых гор, лишенных растительности! Незадолго до сумерек мы взобрались на перевал, высота которого измеряется в 1215 метров. Я назвал его Скалистым. Отсюда, сверху, все представляется в мелком масштабе; вековой лес, растущий в долине, кажется щетиной, а хвойные деревья – тоненькими иглами.
Биваком мы встали там, где иссякла река, но где еще можно было набрать воды в чайник.
Перед вечером небо вдруг как-то быстро стало расчищаться. Тучи, которые доселе лежали неподвижно ровной пеленой, разорвались. Облака имели разлохмаченный вид, двигались вразброд, навстречу друг другу, и вслед за тем налетел такой сильный шквал, что столетние деревья закачались, как слабые тростинки. В воздухе закружились сухая трава, листва, сорванная с деревьев, и мелкие сучья. Какая-то птица пыталась было бороться с разбушевавшейся стихией, но скоро выбилась из сил. Ее понесло куда-то вниз, и она скорее упала, чем опустилась на землю. Вдруг один кедр накренился и начал медленно падать. Со страшным грохотом рухнул он на землю, увлекая за собой соседний молодняк. Около часу свирепствовал этот вихрь и затем пропал так же неожиданно, как и появился. В лесу по-прежнему стало тихо.
Я оделся, взял ружье, свистнул собаку и пошел вниз по речке. Отойдя немного от фанзы, я сел на камень и стал слушать. Монотонный шум ручья, который обыкновенно не замечаешь днем, вечером кажется сильнее. Внизу под обрывом плескалась рыба, по ту сторону реки в лесу ухал филин-пугач, в горах ревели изюбры, и где-то поблизости тоскливо кричала кабарга. Я так увлекся созерцанием природы, что не заметил, как прошло время. Одежда моя стала мокнуть от росы. Я вернулся на бивак, лег к огню и уснул как убитый.
Следующие два дня (3 и 4 сентября) мы употребили на переход от Сихотэ-Алиня до устья реки Горбуши. Я намеревался сначала пройти по ней до перевала, а затем спуститься по реке Аохобе к морю. Так и сделали.
Река Горбуша небольшая – длиной не более восьми километров. Там, где она сливается с другой такой же небольшой речкой, Безымянной, есть две пещеры. В них на мягкой наносной почве валялось много костей и виднелись свежие тигровые следы.
Около полудня, окончив осмотр пещер, мы с Дерcу, как всегда, пошли вперед. За рекой тропа поднялась немного на косогор. Здесь мы сели отдохнуть. Я начал переобуваться, а Дерсу стал закуривать трубку. Он уже хотел было взять ее в рот, как вдруг остановился и стал пристально смотреть куда-то в лес. Через минуту он рассмеялся и сказал:
– Ишь хитрый! Чего-чего понимай!
– Кто? – спросил я его.
Он молча указал рукою. Я поглядел в ту сторону, но ничего не видел. Дерсу посоветовал мне смотреть не на землю, а на деревья. Тогда я заметил, что одно дерево затряслось, а потом еще и еще раз. Мы встали и тихонько двинулись вперед. Скоро все разъяснилось. На дереве сидел белогрудый медведь и лакомился желудями.
Животное это по размерам своим значительно уступает обыкновенному бурому медведю. Максимальная его длина 1,5 метра, а высота в плечах 0,7 метра при небольшом весе в сто шестьдесят килограммов. Окраска его шерсти – черная, блестящая, на груди находится белое пятно, которое захватывает нижнюю часть шеи. Иногда встречаются (правда, очень редко) такие медведи, у которых все брюхо и даже лапы белые. Голова зверя конусообразная, с маленькими глазами и большими ушами. Вокруг нее растут длинные волосы, имеющие вид пышного воротника.
Белогрудые медведи устраивают свои берлоги в дуплах старых тополей. Следовательно, область распространения их тесно связана с маньчжурской флорой. Северная граница этой области проходит приблизительно от устья реки Уссури к истокам Имана и оттуда по побережью моря к мысу Олимпиада. Главной пищей им служат: весной – корни росянки и листва белокопытника, летом – ягоды коломикты, черемухи и желуди, а осенью – лещина, маньчжурские и кедровые орехи и плоды дикой яблони. В зимнюю спячку этот медведь впадает рано. Вверху, в стволе, он прогрызает небольшую отдушину, вокруг которой собирается замерзший иней. По этому признаку охотники узнают о присутствии в дупле зверя.
Подойдя к медведю шагов на сто, мы остановились и стали за ним наблюдать. Косолапый взобрался на самую вершину дерева и там устроил себе нечто вроде лабаза25. Много желудей оставалось на тех сучьях, до которых он не в силах был дотянуться. Тогда медведь начал сильно трясти дерево и поглядывать на землю. Расчет его оказался правильным. Желуди созрели, но не настолько, чтобы осыпаться самостоятельно. Через некоторое время он спустился вниз и принялся искать их в траве.
– Тебе какой люди? – закричал ему Дерcу.
Медведь быстро обернулся, насторожил уши и стал усиленно нюхать воздух. Мы не шевелились. Медведь успокоился и хотел было опять приняться за еду, но Дерcу в это время свистнул. Медведь поднялся на задние лапы. Затем спрятался за дерево и стал выглядывать оттуда одним глазом. В это время ветер подул нам в спину. Медведь рявкнул, прижал уши и без оглядки пустился наутек. Через несколько минут подошли казаки с конями.
Перейдя через водораздел, мы спустились в долину реки Аохобе и, пройдя по ней еще километра четыре, стали биваком на левом, лесистом ее берегу.
Конец августа и начало сентября – самое интересное время в тайге. В это время начинается рев изюбров и бой самцов за обладание матками. Для подзывания изюбра обыкновенно делается берестяной рожок, для чего снимается береста лентой вершка в два шириной. Она скручивается спирально, и таким образом получается труба длиной в шестьдесят сантиметров. Звук получается от втягивания в себя воздуха.
Убить оленя во время рева очень легко. Самцы, ослепленные страстью, совершенно не замечают опасности и подходят к охотнику, если он их подманивает рожком, почти вплотную. Мясом мы были вполне обеспечены, поэтому я не пустил казаков на охоту, но сам решил пойти в тайгу ради наблюдений.
Запасшись такими рожками, мы с Дерcу отправились в лес и, отойдя от бивака с километр, разошлись в разные стороны. Выбрав место, где заросли были не так густы, я сел на пень и стал ждать.
По мере того как угасал день, в лесу становилось все тише и тише. В переходе от дня к ночи в тайге всегда есть что-то торжественное. Угасающий день нагоняет на душу чувство жуткое и тоскливое. Одиночество родит мысли, воспоминания. Я так ушел в себя, что совершенно забыл о том, где я нахожусь и зачем пришел сюда в этот час сумерек.
Вдруг где-то на юге заревел один изюбр. Призывный крик его разнесся по всему лесу, и тотчас в ответ ему ответил другой – совсем недалеко от меня. Это, должно быть, был старый самец. Он начал с низких нот, затем постепенно перешел на высокие и окончил густой октавой. Я ответил ему на берестяном рожке.
Не более как через минут я услышал треск сучьев и вслед за тем увидел стройного оленя. Он шел уверенной грациозной походкой, покачивая головой и поправляя рога, задевающие за сучья деревьев. Я замер на месте. Изюбр остановился и, закинув голову, делал носом гримасы, стараясь по запаху узнать, где находится его противник. Глаза его горели, ноздри были раздуты и уши насторожены. Минуты две я любовался прекрасным животным и совершенно не имел намерения лишать его жизни. Чувствуя присутствие врага, олень волновался. Он начал рогами рыть землю, затем поднял свою голову вверх и издал могучий крик. Легкий пар вылетел у него изо рта. Не успело ему ответить эхо, как со стороны Синанцы послышался другой рев. Олень встрепенулся, как-то завыл, затем вой его перешел в рев, короткий и яростный. В это время олень был удивительно красив.
Вдруг слева от меня послышался слабый шум. Я оглянулся и увидел самку. Когда я снова повернул голову к оленям, самцы уже дрались. С изумительной яростью они бросились друг на друга. Я ясно слышал удары их рогов и тяжелые вздохи, вырывавшиеся из груди вместе со стонами. Задние ноги животных были вытянуты, а передние подогнуты под брюхо. Был момент, когда они так крепко сцепились рогами, что долго не могли разойтись. Сильным встряхиванием головы один олень отломал у другого верхний отросток рога и только этим освободил себя и противника. Бой изюбров продолжался минут десять. Наконец стало ясно, что один из них должен уступить. Он тяжело дышал и понемногу пятился назад. Заметив отступление противника, другой олень стал нападать еще яростнее. Скоро оба изюбра скрылись у меня из виду.
Шум борьбы постепенно удалялся. Очевидно, один олень гнал другого. Самка следовала сзади в некотором расстоянии. Вдруг по лесу прокатился отдаленный звук выстрела. Я понял, что это стрелял Дерcу. Нужно заметить, что олени дрались во множестве. Рев их несся отовсюду – в лесу стоял настоящий гомон.
Начинало быстро темнеть. На небе последние вспышки зари боролись еще с ночным мраком, быстро наступавшим с востока.
Через полчаса я пришел на бивак. Дерcу был уже дома. Он сидел у огня и чистил свою винтовку. Он мог бы убить несколько изюбров, но ограничился одним только рябчиком.
Долго сидели мы у костра и слушали рев зверей. Изюбры не давали нам спать всю ночь. Сквозь дремоту я слышал их крики и то и дело просыпался. У костра сидели казаки и ругались. Искры, точно фейерверк, вздымались кверху, кружились и одна за другой гасли в темноте. Наконец стало светать; изюбрий рев понемногу стих. Только одинокие изюбры долго еще не могли успокоиться. Они слонялись по теневым склонам гор и ревели, но им уже никто не отвечал. Но вот взошло солнце, и тайга снова погрузилась в безмолвие. Оставив всех людей на биваке, мы с Дерcу пошли на Сихотэ-Алинь. Для этого мы воспользовались одним из ключиков, текущих с водораздела к реке Синанце. Подъем был сначала длинный и пологий, а затем сделался крутым. Пришлось идти без тропы по густой кустарниковой заросли, заваленной горелым лесом.
Приближалась осень. Листва на деревьях уже стала опадать на землю. Днем она шуршит под ногами, а вечером от росы опять становится мягкой. Это позволяет подойти к зверю очень близко.
Часам к шести пополудни мы возвратились на бивак. Было еще довольно светло, когда наиболее ярые изюбры начали реветь: сначала на высоких горах, а потом и в долинах.
Бой изюбров в прошлый вечер произвел на меня сильное впечатление; я решил опять пойти в тайгу и пригласил с собой Дерсу. Мы переправились через реку и вступили в лес, полный таинственного сумрака. Отойдя от бивака километра полтора, мы остановились около тихого ручья и стали слушать. Когда солнце скрылось за горизонтом, на землю спустились сумерки, и чем темнее становилось в тайге, тем больше ревели изюбры. Эта волшебная музыка наполняла весь лес. Мы пробовали было подходить к оленям, но неудачно. Раза два мы видели животных, но как-то плохо: или видна была одна голова с рогами, или задняя часть тела и ноги. В одном месте мы заметили красивого самца. Около него уже табунились три матки. Олени не стояли на месте, а тихонько шли. Мы следовали за ними по следам. Если бы не Дерсу, я давно потерял бы их из виду. Самец шел впереди. Он чувствовал, что он сильней других самцов, и потому отвечал на каждый брошенный ему вызов. Вдруг Дерcу остановился и стал прислушиваться. Он повернул назад и замер в неподвижной позе. Оттуда слышался рев старого быка, но только ноты его голоса были расположены не в том порядке, как обыкновенно у изюбров.
– Гм, тебе понимай, какой это люди? – спросил меня тихо Дерcу.
Я ответил, что думаю, что это изюбр, но только старый.
– Это амба, – ответил он мне шепотом. – Его шибко хитрый. Его постоянно так изюбра обмани. Изюбр теперь понимай нету, какой люди кричи, амба скоро матка поймай есть.
Как бы в подтверждение его слов в ответ на рев тигра изюбр ответил громким голосом. Тотчас ответил и тигр. Он довольно ловко подражал оленю, но только под конец его рев закончился коротким мурлыканьем. Тигр приближался и, вероятно, должен был пройти близко от нас. Дерcу казался взволнованным. Сердце мое усиленно забилось. Я поймал себя на том, что чувство страха начало овладевать и мной. Вдруг Дерcу принялся кричать:
– А-та-та, та-та-та, та-та-та!..
После этого он выстрелил из ружья два раза в воздух, затем бросился к березе, спешно сорвал с нее кору и зажег спичкой. Ярким пламенем вспыхнула сухая береста, и в то же мгновение вокруг нас стало вдвое темнее. Испуганные выстрелом изюбры шарахнулись в сторону, а затем все стихло. Дерcу взял палку и накрутил на нее горящую бересту. Через минуту мы шли назад, освещая дорогу факелом. Перейдя реку, мы вышли на тропинку и по ней возвратились на бивак.
