В главной квартире
На следующее утро Кортес уже находился в своей главной квартире. Он беспокойно шагал по комнате в ожидании патера Ольмедо.
Едва патер показался на пороге, он поспешно протянул ему руку.
– Дорогой отец, – сказал он, – я послал за вами, потому что нуждаюсь в вашей помощи!
– Я готов для вас сделать все, что в моих силах, – ответил патер.
– Это я знаю, – продолжал Кортес. – Ваши советы неоднократно приносили мне пользу, и я обязан вам величайшей благодарностью. Но на этот раз дело необычное. Среди моей армии зарождается что-то недоброе. Я должен предотвратить это… но до сих пор не могу остановиться на выборе средств. Я не вполне еще выяснил себе частности этого дела. Мне нужен разведчик, умеющий проникать в души людей, и я рассчитываю на вас, отец Ольмедо.
– Кортес, по обыкновению, говорит загадками, – заметил с улыбкой патер, – но честь ему, что он не осуждает виновного, не испытав его сердца и не узнав причин, побудивших его совершить проступок.
– Благодарю вас, отец! Вы понимаете меня и соглашаетесь со мной, что иногда маловажные причины влекут за собой большие последствия и что нередко низкая алчность одного человека в состоянии произвести большой политический переворот. Я хочу убедиться, не гнездится ли и в моем лагере что-либо подобное, и потому прошу вас немедленно отправиться на верфь. Свое внезапное появление вы можете объяснить желанием проповедовать Евангелие трудолюбивым тласкаланцам. При этом прошу вас заглянуть поглубже в душу трех лиц: их зовут Виллафана, Рамузио и Торрибио.
– Главные заговорщики? – спросил патер Ольмедо.
– Я никого не обвиняю, отец Ольмедо, – ответил Кортес с улыбкой. – Скоро будет готова первая бригантина. К этому празднику я приеду на верфь. Если вы хотите раньше сообщить мне какое-нибудь важное известие, то прошу вас сделать это лично. Только без всяких писем, патер Ольмедо. Будьте заранее уверены в моей величайшей благодарности, а теперь до свидания!
Патер Ольмедо удалился, и Кортес снова остался один.
Он сел к столу и написал корабельному мастеру Лопесу следующее письмо: «Виллафана вел себя вчера образцовым товарищем и этим заслуживает мою признательность. Испанцы должны стоять горой друг за друга. В знак моей милости я жалую Виллафане прилагаемую при сем золотую цепь. Передайте ему ее перед лицом всего отряда и прочтите при всех это письмо. Кортес».
Он подошел к стене, на которой висели его щит и копье, и ударил в щит. По этому сигналу тотчас явился дежурный солдат. Кортес запечатал письмо и передал его солдату.
– Поезжай сейчас к Лопесу, – приказал он, – и возвращайся немедленно.
Солдат удалился.
– Ну, пока дело улажено, – пробормотал Кортес, – и я могу быть спокойным. К сожалению, я должен сознаться, что меня разбили, но я докажу, что меня еще не победили и что скоро я водружу крест на стенах Теночтитлана.
Он опустился на скамью, и перед его глазами мысленно пронеслись события последних недель. Его роковое второе вступление в Мексику, беспрерывные битвы перед дворцом Ахаякатль, смерть Монтесумы, «Печальная ночь», отступление по дамбам, во время которого он потерял половину своего войска, – все это он изложил в своем донесении королю Испании. Но затем глаза его засветились: теперь предстояло донести государю о блестящей победе при Отумбе.
Во время своего падения Рамузио получил неопасные ушибы. Легкое сотрясение мозга, вызвавшее его обморок, прошло без всяких последствий, и он скоро поправился.
Но в нравственном отношении день посещения Кортесом верфи сделался для него роковым. В тот день он упал нравственно – по крайней мере в глазах людей. В тот день все узнали, что он покинул Испанию вследствие совершенного им преступления, другим товарищам этого пестрого гарнизона простили бы подобное прошлое, но Рамузио не любили, и многие со злорадством воспользовались случаем, чтобы язвить его.
Едва успел он оправиться и явиться среди своих товарищей, как они стали осыпать его оскорблениями и сторониться его. По приказанию Кортеса Лопес собрал отряд, прочел его письмо и передал Виллафане золотую цепь, похвалив его за то, что он остался верным товарищем Рамузио, хотя и знал, что он вор.
Несчастный Рамузио был бессилен против всех этих оскорблений. Если он не сумел доказать своей невинности в Севилье, то тем менее мог сделать это здесь, на высотах Сьерры-Малинче. «Зачем я не убился при падении! – восклицал он в отчаянии. – По крайней мере моим страданиям настал бы конец!»
Впрочем, к нему иногда приходил патер Ольмедо и старался навести его на другие мысли. Но в таком настроении Рамузио был невосприимчив к духовному утешению. Пока патер находился при нем, на время его покидали мрачные мысли, но, оставшись один, он снова впадал в отчаяние. Несчастье ожесточило его, он стал ненавидеть людей.
Патер Ольмедо вскоре перестал посещать больного, тем более что последний быстро поправлялся.
Он стал внимательнее наблюдать за Виллафаной и Торрибио и вскоре убедился, что в лице их нашел двух отъявленных негодяев.
Вместе с тем он заметил, что отвращение солдат к Рамузио происходило вследствие каких-то других причин.
От проницательного взгляда патера не ускользнуло также, что между Виллафаною, Торрибио и другими часто происходили тайные сходки.
Иногда ему удавалось уловить враждебные недовольные взгляды, бросаемые на Рамузио Торрибио и другими его сотоварищами. Очевидно, они добивались чего-то от Рамузио, на что тот не соглашался.
Патер Ольмедо усилил свою бдительность, но напрасно! Он заметил только, что волнение среди отряда растет, но не мог уловить ни одного подозрительного слова.
Он попытался было выведать что-нибудь от Рамузио, но тот был до того занят своим личным горем, что только уверял его в своей невиновности и выражал страстное желание вернуться в Севилью, чтобы обличить похитителя его чести.
Однажды патер Ольмедо заметил, что Виллафана и Торрибио направились к хижине Рамузио, и пошел незамеченный вслед за ними. Судя по их жестам, они приняли какое-то решение. Скрываясь за кустами, патер Ольмедо ускорил шаги, в надежде уловить хотя бы несколько слов из их разговора – и счастье улыбнулось ему.
Торрибио вдруг остановился и сердито воскликнул: «Это вздор! Каждый из нас может сыграть роль Лже-Авилы!» То были единственные слова, которые ему удалось уловить из их разговора.
Затем Виллафана скрылся в хижине Рамузио, Торрибио остался перед ней, как на страже.
Патер Ольмедо подошел к нему, равнодушно обменялся с ним несколькими словами и, не торопясь, направился через сельскую площадь к Лопесу, у которого он остановился на время. Здесь, в своей комнате, он через маленькое отверстие видел всю площадь.
Он стал с тревогой искать разгадку слышанных слов «Лже-Авила» – вот в чем скрывалась тайна!
Он быстро подошел к отверстию в стене и увидел, как Виллафана с недовольным видом вышел из хижины. По его жестам он тотчас понял, что Виллафана ушел от Рамузио ни с чем. «Молодой человек не соглашается, – подумал патер. – Может быть, он все знает и может дать мне нужные сведения! Он собрался было тотчас идти к Рамузио, но после короткого раздумья покачал головой. «Это было бы слишком опрометчиво, – сказал он себе, – надо сначала поговорить с Кортесом».
Приказав оседлать свою лошадку, он простился с Лопесом и шагом выехал из села. Но лишь только село скрылось за косогором, как он сильно ударил хлыстом лошадь и помчался во весь опор к главной квартире.
В комнате Кортеса тускло светила лампа. Полководец не спал, несмотря на то что была поздняя ночь, он только что кончил свое донесение государю.
Его союзники-тласкаланцы стянули уже свои вспомогательные войска, и далее мешкать было нельзя. Пора было выступить в поход на Тиночтитлан. Правда, бригантины еще не были готовы, но, раньше чем переносить их туда на плечах людей с высот Сьерры-Малинче, он должен был предварительно укрепиться на берегах озера, а также необходимо было сначала овладеть несколькими городами и победить ацтеков в открытом бою. Он хорошо знал, что прослывет нерешительным, если отсрочит этот поход.
Прежде всего необходимо было отправить посольство к королю, и это дело сильно озабочивало Кортеса в эту минуту. «Я должен доставить Авилу на корабль целым и невредимым, – говорил он себе, – а в настоящее время я не знаю даже, кому я могу довериться. Здесь мне грозят не ацтеки, а испанцы. Веселая Кастилия манит многих назад, а солдаты Нарваеса еще не забыли привольной жизни на Кубе и Эспаньоле. В этом посольстве сильно желают участвовать слишком многие. Я должен дать Авиле вполне надежных провожатых».
Кортес облокотился на руку и глубоко задумался. «Если бы я только мог убедиться, что весь корень зла скрывается в двух или трех негодяях, которые стремятся присвоить себе в Кастилии чужое наследство и теперь, подобно чуме, заражают мое войско, разжигая в нем дух мятежа! Если бы я мог обнаружить перед войском эту пошлость и пристыдить нерешительных тем, что они доверились таким негодяям, – я не пожалел бы ничего! Но это бывалые мошенники, и мне не поймать их, а патер Ольмедо молчит».
Его мысли были внезапно прерваны громким лошадиным топотом. По тихой улице мчался всадник и остановился перед главной квартирой. «Неужели это патер Ольмедо?» – спрашивал себя Кортес, не спуская глаз с двери.
Действительно, несколько минут спустя перед ним стоял натер Ольмедо.
– Вы приехали ночью! – воскликнул Кортес, протягивая ему руку. – Значит, у вас важные вести!
– Я нашел ключ к тайне, – возразил патер. – Лже-Авила.
– Слава богу, я не обманулся! – воскликнул Кортес.
– Как, вы уже знаете? – спросил с изумлением патер.
– Нет, – возразил Кортес, – я еще ничего не знаю. Я только догадывался, а ваши слова подтверждают мои догадки. У вас есть доказательства? Рамузио согласился играть роль Лже-Авилы? Вы молчите, отец Ольмедо!
Патер Ольмедо рассказал все, что успел узнать на верфи.
– Из всего этого я заключаю, – закончил патер свой рассказ, – что заговорщики хотят заставить Рамузио выдать себя за настоящего Авилу и таким образом овладеть кораблем для отплытия в Испанию.
– Благодарю вас, дорогой отец, – сказал Кортес. – Ваши вести для меня очень ценны. Они вполне подтверждают мои собственные наблюдения. Надеюсь, что мне удастся с Божьей помощью предотвратить опасность, более грозную для нашего христианского войска, чем все полчища ацтеков. Вернитесь теперь на верфь. Разыщите там солдата Лоренцано, он известит заговорщиков о дне и часе прибытия Авилы и его свиты. Делайте и вы, отец Ольмедо, все, что вам скажет Лоренцано. Это мой доверенный: он нервый обратил мое внимание на заговор в то время, когда он был только в зародыше у тех негодяев. До сих пор я думал, что Лоренцано ошибается или заговорщики сбивают его с толку. Теперь мне все ясно. Надеюсь, что мне удастся укрепить дух войска и обнаружить перед ним негодяев, замышлявших совратить его с пути чести.
– Я вас не понимаю! – сказал патер, покачав головой.
– В таком случае вы, дорогой отец, мало заботились о тех лицах, которых я поручил вашему особенному вниманию. Неужели вы думаете, что благородного Авилу только для того хотят заменить Лже-Авилой, чтобы Виллафана и его сообщники могли вернуться в Испанию? Нет, из-за этого Виллафана не стал бы рисковать головой. Лже-Авиле назначена более важная роль. Он должен заменить моего посла перед королем и затем овладеть большим наследством в Аранде. Ведь Виллафана прибыл в Новый Свет из-за этого наследства и был очень разочарован, когда встретил в Алонсо Авиле гордого, недоступного наследника, которого и хочет теперь заменить более сговорчивым Лже-Авилой. Но в этом мнимом севильском воре кроются хорошие, благородные задатки. Я не знаю, согласится ли он уже на это предложение Виллафаны, но последний знает, как за него приняться! Лопес и Сандоваль не доверяют Рамузио, а Лоренцано до сих пор считает его отъявленным негодяем. Но ведь это подозрение и недоверие к нему возбудил все тот же Виллафана, этот верный курьер Лопеса и единственный друг Рамузио. По его же совету другой, не менее тонкий мошенник Торрибио разгласил старую историю, а Виллафана побежал за своим другом в лес, чтобы сообщить ему эту новость. Таким образом, он постепенно довел его до отчаяния, чтобы затем наверняка воспользоваться им, как слепым орудием. Но в этом Рамузио мне не нравится его нерешительность; это слабый человек… Впрочем, ведь он прельстился только отцовской кассой.
– О, позвольте, – перебил его патер Ольмедо, – это я лучше знаю, он не совершил этой кражи. Настолько-то я знаю сердце людей! Рамузио не вор!
– Вы говорите с такой уверенностью, что я вынужден взять обвинение назад, но все-таки у него не найдется настолько силы воли, чтобы не поддаться искушению. Теперь, – продолжал Кортес после минутного молчания, – когда я собираюсь вывести из тьмы язычества миллионы душ и обратить их на путь истины, мне не следовало бы заботиться о каком-то наследстве в Аранде, а просто вешать подозрительных и идти вперед своей дорогой. Но я хочу показать войску, каковы эти противники Кортеса в рядах его. Я знаю, патер Ольмедо, что меня также обвиняют в измене Веласкесу. Но вы, святой отец, хорошо знаете, почему я отказался повиноваться этому малодушному, корыстному и ограниченному человеку! Я поставил себе высокую цель – обогатить Испанию целым царством, привести в лоно Христовой церкви миллионы душ и воздвигнуть в этих городах и долинах, оглашаемых теперь стонами человеческих жертв, алтари истинного Бога и любви к ближнему. Все это я скажу моему войску, а затем предоставлю ему выбирать между Фернандесом Кортесом и Виллафаной.
– Это не понадобится, – успокоил его патер Ольмедо, – только небольшая горсть негодяев, подонки войска, отделятся от восторженной толпы Христовых воинов и священного легиона, предводимого Кортесом.
– Довольно, патер Ольмедо, – сказал полководец, успокоившись. – Следовательно, вы завтра вернетесь на верфи. Мы увидимся с вами раньше, чем вы думаете.
Патер Ольмедо простился.
Но едва он вышел из комнаты, как отворилась другая дверь и вошла донна Марина, подруга завоевателя.
– Я все слышала, Кортес, – сказала она, – и у меня есть к тебе просьба. Я хочу посмотреть на постройку судов и отправиться туда завтра с патером Ольмедо.
Кортес взглянул на нее с изумлением.
– Ты мне не доверяешь? – спросила она улыбаясь. – Мне кажется, я помогала тебе даже в более тяжелых случаях.
– Да, – возразил Кортес, – там мы имели дело с индейцами, здесь же дело касается испанцев.
– Для меня испанцы такие же смертные люди, – ответила Марина. – Я знаю их лучше, чем ты думаешь, и завтра к вечеру вернусь!
Кортес согласился.