Цитаты из книги Пыль грез. Том 2

Только золото ничего не чувствует. Ни о чем не мечтает. Не ждет с нетерпением, чтобы его коснулась рука владельца. Нас можно выиграть или проиграть, а вот съесть нельзя. Зато можно спрятать. Можно отполировать поярче и носить на цепочке вокруг шеи. Можно зарыть, можно даже запечатлеть на нас подобие ваших лиц, только когда пламя вспыхнет вновь, любое сходство исчезнет. Но есть нас нельзя, и спать с нами тоже нельзя.

Нападение атакующего — форма защиты. Это инстинктивный ответ на угрозу, реальную или воображаемую. Он может быть вызван отчаянием или привычкой; или тем и другим сразу — когда отчаяние становится образом жизни. За атакой прячется хрупкий человек.

У агрессии может быть много форм. Активная, пассивная, прямая, косвенная. Внезапная, как взрыв, или сдержанная, как долгая осада. Часто она не хочет ждать, а обрушивается на тебя со всех сторон. Если одна тактика не срабатывает, пробуешь другую — и так далее.

В обществе, в культуре, в народе — в мире есть те, кто нападает, и те, кто защищается. У большинства из нас присутствует и то, и другое, но в общем каждый попадает в тот или иной лагерь — какой больше соответствует его натуре.

Это мы, женщины, обычно начинаем войну. Ловим дурных мужчин, используем их, унижаем. Натравливаем их друг на друга. Нашептываем о кровной мести ночью под мехами.

У власти тысяча лиц, и трудно среди них найти хоть одно красивое. Нет, они все уродливы, и если удастся им создать что-то чудесное, память о творце от этого только хуже.

Природа равнодушна к храмам, к святым местам. Она не сдерживает свои грызущие ветра и беспутные дожди. Она пожирает такие места с той же неутолимостью, с какой уничтожает дворцы и городские стены, жалкие хижины и громадные акведуки. Но вырежи в камне лицо — и кто-то обязательно разрушит его задолго до того, как природа примется за него со своей неторопливой эрозией.

Каждый тиран доходит до того же предела, когда дряхлеет от старости или видит жажду в глазах напыщенных наследников. Этот предел — смерть, и после неё слава рассыпается пылью. Даже камень не может сопротивляться ярости отрекающихся смертных.

Убийство способно носить самую привлекательную личину.

Нутром ты ощущаешь потребность, а разум находит причины, чтобы её оправдать. Он подсказывает: за разрушением всегда следует созидание, тому нас учит мир. Но мир учит не только этому. Иногда за разрушением следует забвение. Угасание. Но пусть даже так, что с того? Если глупость не заслуживает того, чтобы угаснуть, что тогда вообще заслуживает? Да, разум если кого и способен обмануть, то разве что самого себя и себе подобных.

Мир многослоен. Простаку он видится простым, мудрецу — глубоким. Единственная достойная упоминания храбрость заключается в том, чтобы признать своё истинное место в этой схеме, честно, твёрдо, уверенно, ничего не стыдясь.

Всё, что видишь, — разрушь. И только тогда почувствуешь... хоть что-нибудь.

Покажите мне того, кто не всемогущ в собственных снах. Если во сне я отращиваю крылья и летаю высоко над землёй, это ещё не значит, что поутру я проснусь, покрытая перьями. Во сне мы боги. Если же поверить в подобное в реальной жизни, тут-то и наступает катастрофа.

На его месте может быть любой солдат, любой чужеземец. Любой символ алчности и порабощения. Загребущие руки, хищный голодный блеск глаз, намерение захватить всё, до чего удастся дотянуться, просто потому, что это позволяют сила и могущество.

Чем четче ты видишь то, что у тебя внутри, тем чище и безжалостнее твой рассудок.

Чтобы копаться в самом себе, требуется величайшая храбрость, на такое мало кто способен. Но когда все, что перед тобой осталось, — куча раздробленных костей, больше особо заняться нечем.

Куда лучше заменить ощущение вины и стыда внутри чем-то направленным наружу. Чем-то таким, что пылает на расстоянии вытянутой руки, что способно обуздать твою энергию и направить ее прочь от тебя. Чем-то под названием гнев.

Все-таки люди — создания до невозможности хрупкие. И все их достижения столь же хрупки. Если бы этих треклятых существ не было столь безумно много, и с ними не случались время от времени, словно с растревоженными муравьями, приступы творческой активности, они бы давно уже вымерли.