Цитаты из книги Смерть — діло самотнє

Под заваленным бумажными сугробами столом я увидел брошенную телефонную трубку, взял ее и послушал. Я подумал, что услышу, как шумят машины под окнами миссис Гутиеррес. Балда! Она-то уж, наверно, давно повесила свою трубку. — Благодарю, что подождали, — сказал я. — Эй вы, что надо? — спросил кто-то. Я повесил трубку и обернулся. Через бумажное море ко мне продвигался высокий костлявый мужчина, на кончике его длинного худого носа висела прозрачная капля. Желтые от никотина глаза осмотрели меня с ног до головы. — Я звонил сюда полчаса назад, — кивнул я на трубку. - только что закончил разговаривать сам с собой.

Впервые за многие недели, месяцы, даже годы по всей Венеции стали поднимать шторы. Как будто город у океана просыпался, перед тем как уснуть навеки. Прямо напротив моего дома в маленьком бунгало, с которого хлопьями осыпалась белая краска, шторы подняли днем, и… Когда вечером я пришел домой и выглянул в окно, я обомлел. На меня смотрели глазки. Не просто пара глаз, а дюжина, и даже не одна дюжина, а сотня, а то и больше. Глазки были стеклянные, уложенные рядами. Они образовывали светящиеся дорожки, а некоторые покоились на небольших подставках. Глазки были и голубые, и карие, и зеленые, и серые, и черные, и желтые Я перешел через узкую улицу и стал разглядывать эту сказочную модернистскую выставку. — Вот бы обрадовались мальчишки! Вот поиграли бы на грязном школьном дворе! — сказал я самому себе. Глазки ничего не сказали. Лежа на своих подставках или собранные небольшими кучками на белом бархате, они не мигая смотрели сквозь меня и дальше, в некое холодное будущее у меня за плечами. Я чувствовал, как их взгляд скользит по моей спине. Кто сделал эти стеклянные глазки, кто положил их на окно и ждал, сидя внутри, когда их удастся продать и вставить кому-нибудь в глазницу, я не знал.

Давным— давно, в яркий летний день, я завернул за угол и вдруг увидел затормозившую машину и распростертого под ней человека. Водитель как раз выскочил и нагнулся над телом. Я сделал шаг вперед и замер Что-то розовело на дороге возле моего ботинка. Я понял, что это, вспомнив лабораторные занятия в колледже. Маленький одинокий комочек человеческого мозга. Какая-то женщина, явно незнакомая, проходя мимо, остановилась и долго смотрела на тело под колесами. Потом, повинуясь порыву, сделала то, чего и сама не ожидала. Медленно опустилась на колени возле погибшего. И стала гладить его по плечу, мягко, осторожно, словно утешая: «Ну, ну, не надо, не надо!».

Живя все лето в Мехико, она занималась испанской литературой, учила язык, ездила в поездах с коварными пеонами и в автобусах с безмятежными нахалами, писала мне пылающие любовью письма из Тамазунхале и скучающие – из Акапулько, где солнце было яркое, а умы местных жиголо яркостью отнюдь не поражали, во всяком случае не поражали Пег – поклонницу Генри Джеймса и консультантшу по Вольтеру и Бенджамину Франклину. Она повсюду таскала корзинку для завтрака, набитую книгами. Я часто думал, что, наверно, за ужином вместо сэндвичей она закусывает братьями Гонкур.

Пальцы, как пауки, разбежались по клавишам, и грянул Бах. Точно такой же рев раздался несколько часов назад, когда огромный невидимый паровой молот принялся сокрушать пирс. Орган ревел, истошно вопил, прелюд Баха от отскакивал от стен так, что со старых люстр сыпалась пыль, занавески дрожали, словно траурные одежды на ветру, а я, стоя за экраном, замирал от ужаса. Бледные тени надо мной быстро шевелили губами, страдали. Я сквозь тридцатифутовый экран, по которому бродили привидения, всматривался в зал, стараясь разглядеть невидимых в темноте зрителей.

Войдя в зал, я вслеаую пробрался по проходу, по ступеням просцениума поднялся к вечно погруженной во тьму сцене и нырнул за экран, чтобы взглянуть на великих призраков. Высокие, бледные, темноглазые - герои иллюзий своего времени. Мне они казались скрученными, словно мянкие белые конфеты, так как я смотрел на них под углом. А на экране быстро мелькали кадр за кадром, и то появлялся Фернбекс с перекошенным лицом, то таяла, словно воск, Гиш, то толстяк Арбакль, похудевший из-за того, что я смотрел на него сбоку, бился усохшей головой о верхний край экрана и соскальзывапл в темноту, а я смотрел на них и чувствовал, как у меня под ногами, под полом, мечутся волны, как колышется пирс и кинотеатр. тонущий во вздымающейся воде, кренится, потрескивает, дрожит, сквозь щели в досках проникает запах соли. Всё новые картины, светлые, как сливки, тёмные, как чернила, мелькали на экране, а кинотеатр поднимался и опускался, будто кузнечные мехи, и я опускался вместе с ним. <...> Кинотеатр накренился, выпрямился и снова качнулся, словно на ушедших под воду "русских горках".

Я выбежал на берег, глубоко втянул в себя воздух и удивлённо уставился вдаль. Южнее, на берегу, пылали огнями окна мавританской крепости Констанции Раттиган. И тут я пустился бежать. В замке Констанции все лампы были зажжены, все двери распахнуты, а её не было. В арабской гостиной играл патефон, танцевальная музыка 1934 года. Какие-то мелодии из спектаклей Ноэля Кауарда. Я не стал выключать патефон. Кинопроектор тоже был включен, плёнка прокрутилась до конца, и пустую стену освещал белый глаз кинолампы. <...> Крамли нашёл меня на пляже. Мы стояли, глядя на ярко освещённый арабский форт, он казался празднично украшенным шатром посреди песчаной пустыни. Дверь, выходившая на берег, была распахнута, и из неё лилась музыка. Запас пластинок не хотел кончаться. Мы обошли форт и остановились на обдуваемом ветром крыльце 0 с него было видно, что следы на песке постепенно ичсезают. -Кинопроектор в гостиной ещё работает, - сказал я. - Патефон играет. Свет горит во всех комнатах. -Пойдёмте выключим всё и потушим, пока этот замок не сгорел к чёртовой матери!

На рассвете задул ветер, он занёс песком следы Констанции Раттиган. А на берегу показался мистер Формтень: он шёл, оглядываясь через плечо, и нёс в обеих руках коробки с плёнками. В эту самую минуту вдали позади него огромные чудища со стальными зубами, вызванные из морских пучин застройщикам-спекулянтами, разбивали в щепки его кинотеатр. Увидев нас с Крамли на пороге дома Констанции Раттиган, мистер Формтень прищурился, всматриваясь в наши физиономии, потом перевёл взгляд на песок и на океан. -Она вернётся, - твердил он. - Увидите, вернётся. Констанция никуда не денется. Господи, с кем же я теперь буду смотреит свои фильмы? - Глаза у него наполнились слезами.

Похорон на следующий день не было, ведь не было покойной, состоялась только панихида по Констанции Раттиган, организованная, видимо фанатами, гоняющимися за автографами и фотографиями артистов, - их крысиная шайка вместе с толпой киностатистов перемешивала ногами песок перед арабским фортом Констанции Раттиган.

Я стоял в отдалении от этой толчеи и наблюдал, как спасатели, обливаясь потом, протащили по пляжу переносной орган. На лбу леди, которая на нём играла, блестели солёные капли, чайки слетались посмотреть, что происходит, птички-песочники разбегались по пляжу в разные стороны. Я же скрипел зубами, наблюдая, как с ночного экрана мистера Формтеня, а может быть из полночной глубины под пирсом одна за другой появляются какие-то гротескные фигуры, ковыляют к волнам прибоя и кидают в них привядшие цветочные гирлянды, которые прилив не желал принимать. Кое-кто пытался забросить их обратно в море, но проклятые гирлянды упорно возвращались обратно, и к тому же начался дождь. Все стали лихорадочно искать газеты, чтобы прикрыть головы, а спасатели поволокли несчастный орган по песку обратно, и на берегу под дождём остался один я. Я накрылся газетой, и у меня над глазами повис вверх ногами заголовок:

Подойдя к морю, я начал ногами запихивать гирлянды в море, потом разделся до трусов, схватил в охапку цветы и отплыл с ними насколько хватило сил. На обратном пути я запутался ногами в одной из гирлянд и чуть не утонул.