Цитаты из книги Смерть — діло самотнє

Она боялась погибнуть под собственным весом, как под лавиной. Ведь если она случайно откинется слишком далеко, ее телеса поглотят и сокрушат ее легкие, навеки заглушат голос, навсегда погасят свет.

Большей пустоты, чем у меня дома, пожалуй, нигде не было, разве что на моем банковском счете

Я застрял в бесконечной аризонской пустыне, известной под названием «Засуха».

Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях.

- ... Веришь в теплоту тел?
- Что?
- В теплоту тел! В секс без секса? В объятия.

- Почему женщинам всегда приходится самим просить руки у мужчин?
- Потому что мы трусы и всего боимся больше, чем вы.

Только из ваших подозрений и моего озноба каши не сваришь, особенно если крупа отсутствует!

Чиркнешь по кремню, а искры нет. Ласкаешь женщину, и никакого тепла в ответ.

«Расплавьте все ружья! — подумал я. — Переломайте ножи, сожгите гильотины, но и тогда злобные душонки будут писать письма, способные убивать».

Ты только послушай, послушай, какой у него моторчик! — воскликнула она, поднимая кота, толстого, как подушка, и целуя его.

Знаете, жаль, что нельзя собрать всю грязь, с которой приходится возиться каждую неделю, притащить ее сюда и использовать как удобрение. Я бы такие розы развел!

Если солнце не выходит на двенадцатый день, старушки отправляются покупать отраву для крыс. Однако, если на тринадцатый день, когда они уже готовы высыпать мышьяк себе в утренний чай, вдруг появляется солнце, недоумевая, чего это все так расстроены, старушки морят крыс у каналов и возвращаются к своему бренди.

"Все было очень просто и очень страшно"

Я мигом пересек комнату, распахнул дверь и высунулся в длинный, как долина реки, коридор – миля в одну сторону, миля в другую, – от него расходились бесконечные черные туннели, по которым потоком струилась ночная тьма.

И он вынул из кармана пачку оберток от шоколадок, двенадцать штук, аккуратно соединенных скрепкой. В основном от шоколадок «Кларк», «Хрустящий» и от шоколадных батончиков. Бумажки, которые я бездумно пускал по ветру на берегу, а кто-то, оказывается, их подбирал.

И закинул голову назад, от его жестокой улыбки веяло мельканием сабель, блеском шпаг. Он смеялся молча, отдавая дань памяти немому кино.

— Я думал, вы любите свои книги! — Люблю? — Он удивленно помолчал. — Господи! Неужели вы так и не понимаете? Я ненавижу все! Что бы вы ни назвали! Ненавижу все на свете!