Цитаты из книги Смерть — діло самотнє

Всему виной только глупость, изменившая красота и уныние.

«Кто-то, кто любил тебя тебя давным давно». Ну кто бы стал отвечать на такой дурацкий призыв? Да любой, если бы увидел эти слова в трудную минуту.

Ты замечал когда-нибудь — если вернешься домой после каникул, кажется, что вся мебель, книги, радио злятся на тебя, как брошенные кошки? Ты для них уже умер. Чувствуешь? Не дом, а морг.

Я отдал последний долг миссис Канарейке, написал целую страницу о стеклянных глазках, собрал все и сложил в свою Говорящую коробку. Эту коробку я держал возле пишущей машинки, там накапливались мои идеи, по утрам они разговаривали со мной, рассказывая, куда бы им хотелось податься и что они намерены учинить.

– Бог вам поможет. Но и самому постараться придется.

И я побежал к своему «Ундервуду». Начал печатать и спас птиц. Напечатал еще пару страниц и спас старые высохшие кости. Чувствуя свою вину и в то же время торжествуя, торжествуя и чувствуя вину, я вынул листы из машинки, расправил и уложил в ящик, где из птичьих клеток и речного песчаника слагался мой роман, где птицы начинали петь, только когда вы читали напечатанное, а шепот со дна слышался, лишь когда переворачивали страницы. И, воодушевленный тем, что спас всех, вышел из дому.

По ночам в моросящем тумане провода, натянутые на высоких столбах, рассказывают страшные истории.

— Вы не пришлете сюда полицейского? Ведь через два дня ее не станет. — Если мы начнем приставлять полицейского к каждому, кому суждено умереть через два дня, у нас больше не будет полиции. Вы хотите, чтобы я учил моего шефа, как ему распоряжаться своими людьми? Да он спустит меня с лестницы и мой жетон отправит следом. Поймите же — она никто, мне противно это говорить, но так считает закон. Будь она хоть кем-то, может, мы и поставили бы охрану…

[...] a day without writing was a little death.

Каждый раз, когда у меня в душе наступает сырой и безрадостный ноябрь, я знаю: пришло время уйти подальше от океана и найти кого-нибудь, кто бы меня подстриг. В самой стрижке есть что-то, успокаивающее кровь, умиротворяющее сердце и исцеляющее нервы.

Я подошёл к старикам и встал между двумя из них, мне хотелось сказать им что-то значительное. Но я просто глубоко вздохнул. Этот язык они понимали хорошо. Услышав мой вздох, они долго ждали. А потом закивали головами

- Нельзя мне было уезжать сюда и оставлять тебя одного, без всякой защиты. - Говоришь так, будто я-твой ребенок. - А кто же ты? - Не знаю. А любовь может защитить людей,Пег? - Должна. Если моя любовь тебя не защитит, я этого Богу никогда не прощу. Давай еще поговорим. Пока мы говорим, любовь с нами и ты в порядке.

— Вам осталось убить только одного человека. Последнего из одиноких. Начисто опустошенного. Самого себя.

«Даже у богов, — подумал я, — выдаются неудачные годы».

Может,по-вашему,мы и заслужили смерть,но мы не хотим умирать!

И как так получается,что вы мне почти нравитесь,и тут же я злюсь на вас,как чёрт?

Знаешь, как меня зовут на самом деле? Лукреция Изабель Клариса Аннабелла Мария Моника Брауди… Это моя мамаша так меня нарекла. А я какое имечко выбрала? Энни Оукли. Вся беда, что я тупая. Мужчины через десять минут уже не знают, как от меня сбежать. Тупица. Прочту книгу, а через час уже ничего не помню! Ничего в башке не задерживается.

А этих молодых красавцев там, внизу, видите? Уж они-то отражаются во всех зеркалах, но только они сами — рядом с ними в зеркале нет никого. Одни лишь чеканные боги. И когда они любуются своими отражениями, думаете, они видят еще кого-нибудь? Например, девушек, на которых они гарцуют, словно морские кони? Не верится мне, что они видят кого-нибудь, кроме себя.

— Ты не из них. Это я скажу смело. Ты не мог бы изнасиловать целый хор или использовать вместо постели письменный стол своего агента. И родную бабушку не стал бы спускать с лестницы, чтобы получить страховку. Может, ты размазня или дурак, не знаю. Но теперь я предпочитаю дураков и растяп, тех, кто не разводит тарантулов и не отрывает крылышки у колибри. И глупых писателей, которые мечтают, как они улетят на Марс и не вернутся в наш дурацкий дневной мир.

Каждую ночь я заворачивался в холодное хлопчатобумажное одеяло, а на рассвете разворачивался с прежним мерзким ощущением на душе. Каждое утро подушка оказывалась влажной, а я не мог вспомнить, что мне снилось и отчего она стала солоноватой.