Эта небольшая по объему книжица, вызывающая множество противоречивых толков и мнений, хороша уже именно своей спорностью.
Пустым и бессодержательным покажется "Шелк", если держать в уме его аннотацию и многообещающие рекламные слоганы: "Возможно, самый красивый роман о любви...". В этой фразе, по крайней мере, толика правды заложена в слове "возможно", подчеркивающем неоднозначность произведения.
И действительно, где там любовь? Все кажется донельзя поверхностным, совершенно невыразительные характеры, бессмысленные повторения фраз; на этом блеклом фоне кульминационный эпизод просто коробит и отталкивает; а в финале - если не возмущение, то недоумение, к чему это все было написано... Один бульон, а гущи нет.
Но стоит только отбросить ту призму, через которую навязывается восприятие книги, и "Шелк" раскрывается совсем иначе, и вместо червячков-недостатков перед взором читающего расстилается легкая, воздушная ткань.
"Шелк" - это роман-форма. Интересно, в первую очередь, как он написан: в той манере, в какой память выхватывает воспоминания о тех или иных значительных событиях: опуская череду действий, поступков, лиц, слов, занимая из этого круговорота только канву, но неожиданно ярко и четко выделяет детали. Детали, за которые цепляется память, вокруг которых и строится воспоминание. Мы смотрим на события "глазами памяти". Отсюда - расплывчатые, будто проступающие сквозь полупрозрачную завесу персонажи,
Элен - так звали его жену.
Детей у них не было.
отсюда - монотонные рефрены и пустотные провалы, обозначающие повседневность (в самом деле, разве помним мы обыденность во всех подробностях?),
Он пересек границу возле Меца, проехал Вюртемберг и Баварию, въехал в Австрию, поездом добрался до Вены и Будапешта, а затем напрямую до Киева. Отмахал на перекладных две тысячи верст по русской равнине, перевалил через Уральский хребет, углубился в просторы Сибири, сорок дней колесил по ней до озера Байкал, которое в тех краях называют "морем". Прошел Амур вниз по течению вдоль китайской границы до самого Океана. Дойдя до Океана, просидел в порту Сабирк одиннадцать дней, покуда корабль голландских контрабандистов не доставил его до мыса Тэрая на западном побережье Японии...
отсюда же - вспышками возникающие частности, подчас странные, тонкости, неуловимые разумом, но находящие необъяснимый интуитивный, эмоциональный отклик
У нее были длинные темные волосы, которые она никогда не собирала в пучок. И чарующий голос.
Несколько иероглифов вытянулись в столбик. Черные чернила.
У ее глаз не было восточного разреза; ее лицо было лицом девочки.
Пытаться говорить о сюжете, целиком выстроенном на "детальках-сцепках", минуя спойлеры, неблагодарное и невыполнимое дело. В общих чертах можно сказать, что эта история - о мимолетном в человеческой жизни, о важности моментов, пробуждающих от спячки однообразности существования, о тонкости в соприкосновении иллюзий с реальностью.
Более подробно некоторые спорные моменты сюжета чуть ниже под катом - для тех, кто уже знаком с книгой, и для тех, кто любит риск, идя навстречу спойлерам.
Отдельно об аудио-версии произведения. Ассоциативно "Шелк" напоминает картину, написанную или вышитую на одноименной ткани, находящейся в постоянном движении, колеблемой легким ветерком. Глаз выхватывает попеременно разные ее частички. Возможно и как ни странно, эта книга выглядит статично и скупо на бумаге. Но в аудиоформате, подкрепленный атмосферной музыкой, "Шелк" будто невесомо струится перед внутренним взором.
Трактовка и спойлеры...
Однажды Эрве Жонкур проснулся.
В его сне было обеспеченное существование. Отсутствие серьезных проблем и треволнений. Красивая и любящая жена. Поместье и мечта когда-нибудь разбить вокруг него парк. Успешное предприятие по торговле и выделке шелка. Это можно назвать счастливой жизнью лишь в том случае, если подразумевать под счастьем покой и умиротворенность. Собственно, это чувство устроенности и инерции и находилось между ним и его жизнью.
Тем более что был он из тех, кому по душе созерцать собственную жизнь и кто не приемлет всякий соблазн участвовать в ней.
Замечено, что такие люди наблюдают за своей судьбой примерно так, как большинство людей за дождливым днем.
Толчком к пробуждению была девушка, которую Эрве Жонкур увидел во время деловой поездки в Японию. А дальше - разрозненные детали, из которых главный герой создает ткань своего миража: чашка чая, оранжевое платье, перчатка, птичьи вольеры, записка, разрез ее глаз... Эрве Жонкур очнулся от одной иллюзии к другой.
Но вот она - сила фантазии! Как герой меняется под ее воздействием. Он начинает по-настоящему принимать участие в собственной жизни. Никакие трудности, расстояние, война, ничто не останавливает его теперь. Естественно, ведь запретный плод и опасности на пути к нему только делают ожидания и мечты слаще.
Эрве Жонкур не сдвинулся с места. Он только вертел в руках перчатку --
единственный предмет, доставшийся ему от сгинувшего мира. Он понимал, что уже слишком поздно. И что у него нет выбора.
Он встал. Не спеша подошел к лошади. Вскочил в седло. И проделал то, чего и сам не ожидал. Он сдавил пятками бока животного. И поскакал. К лесу, следом за мальчиком, по ту сторону конца света.
Какие разнообразные эмоции, должно быть, переполняют его...
А что потом? Совершенно неожиданное на фантазийном фоне "секс-письмо". Оно как-то непроизвольно выбивается из ткани повествования. Оно как будто... настораживает. Словно мечта пытается воплотиться в реальность. Но мечта притягательна, пока она остается мечтой.
Еще более шокирующий момент, когда Эрве Жонкур узнает, что автор письма - его жена. Что он может почувствовать в этот миг? Что его иллюзии были развеяны. Что реальность "воплотилась" в мечту. Это ловкий, искусный способ одержать победу в любовном треугольнике, где противница - фантом мужеских грез.
Как-то так. И Эрве Жонкур возвращается к "созерцанию" своей жизни.
По воскресеньям он выбирался в город к Праздничной мессе. Раз в году объезжал местные прядильни, чтобы потрогать новорожденный шелк. Когда одиночество сжимало ему сердце, он приходил на кладбище поговорить с Элен. Остаток времени он проводил в кругу обрядовых привычек, ограждавших его от уныния. Иногда, ветреным днем, он спускался к пруду и часами смотрел на воду, расчерченную легкими и необъяснимыми картинами, в которые слагалась его жизнь.
С одним лишь отличием. Теперь у него были воспоминания.
10 понравилось
