Цитаты из книги Пандем

— Пан, — Виталька замялся. — А вот… Когда человек умирает — он после смерти живёт или нет? «В этом мире нет». — А другие миры действительно существуют? Ты знаешь? «И знал бы — не сказал бы…» — Почему?! «Было бы неинтересно. Всё равно как подарок на день рождения хранить целый месяц на видном месте». — Хорошенький подарочек… Мне, может быть, страшно умирать! «Ничего тебе не страшно. Тебе еще минимум восемьдесят лет… Или вдвое больше. Или втрое. Или вообще не умрёшь. Зачем тебе знать, что там?» Виталька долго молчал, глядя на звёзды. — А интересно, — сказал он наконец.

– Если правила предложенной тебе игры требуют, чтобы ты был палачом – выламывайся из этой игры, – сказал Ким. – Меняй правила. Ты можешь – и должен – останавливать эксперимент, если понимаешь, что он бессовестный. Нечестный. Жестокий… Пан утверждает, что Мишка был близок к тому, чтобы сам это понять. – Не всякий человек способен восстать даже против родителей, пробормотала Лерка. – Которые любят, которые вырастили… А он хочет, чтобы ребёнок восставал против него. Это разрушение… каких-то очень глубоких базовых слоёв. Он разговаривал с ним в колыбельке… Он был для него… видишь ли, Ким, мне всё это время казалось, что Пан – Мишкин отец. Мне так хотелось в это верить… И вот теперь он хочет, чтобы Мишка был пандемоборцем… – В жизни каждого подростка бывает момент, когда он сомневается в том, что отец всегда прав… Где здесь противоречие? – Пан не может требовать от Мишки, чтобы он восставал против условий эксперимента! Ну не возможно этого требовать от четырнадцатилетнего мальчика, воспитанного так, как воспитан Мишка. Вот корова пасётся на плоскости, она знает два измерения… а Пан требует, чтобы корова взлетела! Зачем Пану провоцировать протест? Объясни мне? – Затем, что независимая личность… – Перестань! Независимая личность – это наш Алекс. Независимая ни от здравого смысла, ни от прочих… условностей. У ребёнка должен быть авторитет… зачем ломать, да ещё так грубо?! – Спроси у Пана, в конце концов. – У Пана… – Лерка устало вздохнула. – Я его не понимаю. А он по-прежнему понимает меня – насквозь. Я пойду в беседку, и выйду оттуда… спокойная, довольная, уверенная, что с Мишкой всё в порядке… А вот интересно, почему Мишка никогда не выходит из беседки спокойный? Или почти никогда? То лихорадочная какая-то радость, а то и слёзы… – Очень трудно взрослеть на игровой площадке, – сказал Ким. – А зачем тогда вообще – взрослеть? Пусть играют! Пусть будет всепланетная песочница, чем плохо-то? – Лер, – сказал Ким, проводя ладонью по мебельному мху, сухому и тёплому, живому – но практически вечному. – Насчёт песочницы… Это ведь не безобидно. Ты никогда не спрашивала себя, почему это во Вселенной так много звёздочек – и такая тишина?

Скажи: неужели тогда, когда мы сидели на кухне двадцать пять лет назад, ты не предвидел обвальной инфантилизации человечества? Этого неудержимого стремления к внутреннему комфорту? Не могу поверить. Думаю, ты прекрасно знал то, что теперь знаю я: человечество, как оно есть, приспособлено для существования в трагичном мире. В том, какой был у нас до твоего прихода. Мы все мечтали о комфортном мире… И потому так радостно ломанулись за тобой. И получили награду… Наш мир полностью приспособлен для наших нужд. Трагедия ушла: осталась в лучшем случае драма. Или мелодрама. Пережитки прежнего мира – страх, ревность, стыд, разочарование – мешают, как песок в башмаке. Следующий естественный шаг – пусть все будут счастливыми. Ежесекундно. Спокойными и счастливыми. Ты можешь это сделать уже сейчас. Секунду назад. Может быть, ты уже это сделал? Чудовищная несправедливость, звериная жестокость мира, из которого ты нас вытащил, оправдали бы любую модификацию. Да, оправдали, говорю что слышишь… Но ты выбрал другой путь. Ты искусственно создаёшь препятствия тем, кто сейчас взрослеет. Чтобы дать им возможность развиваться, а не просто расти. Ты вернул нам страх выбора… но не до конца, потому что, во-первых, никакой выбор не фатален, а во-вторых, всегда можно пойти в беседку и спросить совета…

Я не могу не видеть в тебе человека, думал Ким. Ты сам расчётливо и точно вогнал в меня этот образ – свой человеческий образ. Так вгоняют шарик в подходящую по диаметру лунку. Ты убедил меня, что для тебя существуют не только добро и зло, но и нравственные и безнравственные, благородные и постыдные, достойные и недостойные поступки… А я, считавший себя разумным человеком, легко уходил от вопроса к самому себе: а почему это мировая сила этически ориентирована? Да потому, что я хотел увидеть тебя таким, думал Ким. Циник увидел в тебе циника, мусульманин – мусульманина… Надо думать, рыбак увидел в тебе рыбака… Хорошо, что ты молчишь, Пандем. Хорошо, что я не вижу твоего лица. Цель твоя… А почему мы считаем, что у тебя обязательно должна быть цель? Разве есть цель у мирового океана? Или у звёздной системы? Если есть, то мы не способны её осознать…

Сегодня снова предстояла практика. Каждый получил задание в запечатанном пакете; в комнате было очень тихо, пока все сидели, уткнувшись в мониторы. В самом задании ничего особенного не было, это была спортивная эстафета; Миша не любил спортивностей, но «социалки» пугали его куда больше. Самое плохое выяснилось потом – оказывается, эстафета будет проходить в режиме «сенсор». Раньше Миша думал, что такие задания начинаются в старших классах. Ну хотя бы лет с двенадцати; он был осторожен и редко набивал шишки или ранился о колючие шипы, например. Всякий раз после такой неудачи было очень неприятно – секунду-другую, пока шишка не исчезала и царапина не затягивалась; Миша знал, конечно, что в допандемные времена церепина могла болеть и кровоточить чуть ли не целый день… Игры в режиме «сенсор» означали, что если ты поранишься – рана будет болеть до самого финального сигнала. И ты при этом ещё должен выполнять задание!

– …Кстати, кое-что о цели Пандема может сказать анализ списков Первой Космической экспедиции, – бородатый Никас внимательно наблюдал за ним. – Да? – Ким поднял голову. – Да… Сто шестнадцать человек, мужчин и женщин, все они родились либо при Пандеме, либо незадолго до него. Разные этнические группы, разные типы темперамента, складывающиеся, тем не менее, в гармоничный узорчик экипажа, которому предстоит прожить в замкнутом пространстве чёрт знает сколько лет… Все отлично социализированы. У всех развита способность к волеизъявлению. Если отбросить некоторые специфические критерии… всё-таки это космическая экспедиция, к каждому члену её предъявляются чисто «технические» требования… есть гипотеза, что команда Первой – отобранные Пандемом по известным ему признакам удачные особи, которые где-то там составят удачный социум…

– И вы думаете, что знаете, что им движет? Вы можете сказать мне о его цели? – Мы работаем над этим, – Никас смотрел в глаза Киму большими, похожими на добрые каштаны глазами. – Насчёт его цели у нас нет, честно говоря, ни одной хоть сколько-нибудь обоснованной гипотезы – пока. Но нам совершенно ясно, что он не достигает этой цели – и потому меняет тактику. Сперва уход в беседки; потом полный пересмотр методов воспитания… Он пытается вырастить новых детей, причём главное из настойчиво формируемых качеств – та самая воля, от которой первое пандемное поколение так легко отказалось… Как прогност, я вам могу сказать почти наверняка, что через пару лет система воспитания изменится и ужесточится так, что вместо доброго друга дети будут видеть в Пандеме не вполне понятное, но очень жёсткое верховное божество… Другой вероятный сценарий – он перепоручит принуждение и наказание людям-воспитателям, а сам будет выступать богом-утешителем. Но этот второй сценарий менее вероятен именно потому, что разумный человек поступил бы так. Пандем разумен, но он не человек… – Вы считаете, ему нужно человечество, обладающее волей, – пробормотал Ким. – Возможно… Но это только та часть правды, которую мы видим. Есть ещё один очень интересный эффект – статистический… Видите ли, если в допандемном мире амплитуда между силой сильных личностей и слабостью слабых была велика, то сейчас она просто колоссальна. Человечество похоже не на лес с разным уровнем верхушек, а на поле, где исполинские деревья соседствуют не с пнями даже… С ямами в земле! Огромная разность потенциалов… И если предположить – гипотетически – что вот Пандем приостанавливает своё присутствие… Предположить в порядке эксперимента… То несколько тысяч людей с гипертрофированной волей автоматически подчиняют себе миллиарды инфантилов! Создаются новые жестокие империи – за месяц!

– Никас… вы беспандемный? – Кстати, о беспандемниках, – мягкий человек снова улыбнулся. – Эта человеческая прослойка явно распадается на два, так сказать, потока, два рукава… Первый, к сожалению, более многочисленный – самые инфантильные из порождённых Пандемом инфантилов. Взрослые дети, которые либо соскучились в комфортабельной детской, либо вовремя не получили востребованную игрушку, а потому обиделись и ушли. Очень интересна позиция Пандема по отношению к таким… беспризорникам. Он не может не понимать, что оставить их на произвол судьбы для него – всё равно что взрослому выгнать шестилетнего упрямца ночью в лес, где полно гадюк и волков… Да, «шестилетке» под тридцать, но психологически он… вы понимаете… и гадюк видел прежде только на картинках. С другой стороны, не дать такому малышу уйти… можно только забравшись к нему в голову и щёлкнув переключателем. Для Пандема это – нечестная игра… А он спортсмен, он хочет, чтобы вокруг были одни Олимпийские игры… Вы ведь в курсе, что реальный процент несчастных случаев среди «низших» беспандемников… представителей первого, так сказать, потока… раз в пятьдесят меньше, чем был бы без вмешательства Пандема? – кротко спросил Никас. – То есть Пандем лжёт им? – Ким, всякого своего нового сотрудника я первым делом отучаю говорить о Пандеме эмоционально и оценочно, как будто это ваш тесть или сосед… Пандем не может «лгать». Как не может «лгать», например, третий закон Ньютона… Пандем преследует свои цели, используя наиболее уместные средства. Всё. – Это только так кажется, – Никас улыбнулся. – Вернёмся к нашим беспандемным… Конечно, Пандем продолжает их страховать – не только от смерти, а от увечий, например, или очень неудачных, гм, решений. – То есть он модифицирует их поведение? – Ким, дорогой Ким, вы пугаетесь там, где нет ничего страшного, но настоящая опасность вами в упор не различима… Конечно, он модифицирует. Он не может не модифицировать. С самого момента своего, гм, «включения», он модифицирует ежесекундно. Куда делись, по-вашему, наркоманы, алкоголики, генетически запрограммированные асоциалы? Те, что безобразничают сейчас в красном слое – это просто декоративные хулиганы какие-то… Да что я вам говорю, вы ведь жили в то время, вы помните, как много было вокруг людей-животных… Я совершенно не горюю об их исчезновении. Беда в том, что человеческая природа оказалась немного упрямей, чем можно было предположить… У некоторого числа вполне нормальных, психически здоровых людей потребность реализации лежит за пределами мастерской, лаборатории и волейбольной площадки. Пандем владел информацией об этом с самого начала… Направить естественную агрессивность в «правильное» русло – в этом нет ничего особенного, ещё пятьдесят лет назад в нашем дворе был спортклуб для трудных подростков… Но когда эта потребность накладывается на прямо-таки инфекционный инфантилизм… Вот тогда начинаются процессы, вероятность которых Пандем, видимо, недопросчитал. Человек одновременно безвольный и агрессивный… Я, честно говоря, не припомню: а бывал ли такой тип личности в допандемные времена? Мог ли сформироваться этот лабораторный уродец?

– Пусть тренируются. Это отлично воспитывает ответственность, самостоятельность… – Да ты зациклился на этой ответственности. Принял на себя роль капрала, ей-богу… Чего он боится? – Он не боится, он опасается. Это этап. Тем ярче будет его радость, когда он пройдёт тест. – А он пройдёт? – А ты как думаешь? – Пан, ты ведь не друг ему. – А я ему не нужен в качестве друга. У него есть друзья. У него есть ты. – Он боится. Что хорошего можно воспитать страхом? – Это не называется страх… Лерочка, поверь, что я его не замучаю.