Цитаты из книги Пандем

– Я ведь не пройду экзамена на взрослость, – сказал Мишка еле слышно. – У нас там рассказывали… У одного парня брат… Так я ведь такого не сделаю, что ему Пандем загадал. До старости буду тест сдавать – а не сдам… – Ерунда, – сказала Лера, подумав. – Пандем прекрасно знает, что кому загадывать. – Вот именно, – сказал Мишка и ниже опустил голову. – Он даёт на преодоление, это все знают. Если боишься змей, например… ну, неприятны они тебе… то змееловом работать. – Тебе до экзамена ещё расти и расти, – напомнила Лера. – …А если ты, ну, стесняешься или боишься – так в красный слой… Подраться там с кем-нибудь… А если бегать не любишь – так в спортлагерь на полгода. – И это всё, что тебя огорчает? Мишка оторвал глаза от тарелки. Глаза были нехорошие – больные какие-то глаза. – Мишуль… – Да не надо, мама… Пандем говорит – учись преодолевать. А я не хочу. Лучше не надо мне экзамена на взрослость вообще. Дома буду сидеть, по сети учиться, по сети работать… Ты не против?

– Поймёшь? – Попытаюсь. Быстов осторожно поставил на стол опустевшую рюмку. Протянул к Киму руки ладонями вверх: – Видишь? Руки были, как дерево. Застарелые мозоли покрывали их сплошной коркой. – Не аргумент, – сказал Ким. – Усилие, – сказал Быстов. – Человек – это усилие… Жизнь. Наибольшее усилие, на которое человек способен – цена ему, человеку. Не обязательно яму при этом копать… Или там бабе рожать необязательно… Ты меня поймёшь. – Вообще любое усилие? – спросил Ким. – Да, – Быстов снова налил себе и гостю. – Зачем корячиться, если есть Пандем? – устало спросил Быстов. – То есть зачем надрываться на жатве, если синтезатор делает хлеб из простеньких реактивов за пять минут? – Не-ет… В эту детскую ловушку меня не лови. Раньше, мол, люди на лошадях пахали, но разве комбайн обесценил их труд… Оптимальный путь, высвобождение энергии для других целей и всё такое – это правильно, Ким. Я совсем другое усилие имею в виду… – Усилие, – сказал Быстов. – Через «не могу»… Как в армии. Как на той же жатве. Как сегодня Димка… Зачем человеку быть выше себя, жертвовать собой, наконец, если Пандем и так всем поможет? – У человека, – сказал Ким, – есть много других возможностей «быть выше себя». Человек может учиться. Человек может совершенствоваться. Заниматься спортом, в конце концов… – Игрушки, – Быстов невесело усмехнулся. – Детский мир. Делай что угодно, но знай, что Пандем всё равно тебе поможет… Он же тебя любит. Он тебя вытащит у чёрта из пасти, если ты туда из любопытства полезешь. Что, мамка не поможет дитятку, если с дитятком беда? А сколько лет дитятку – значения не имеет. Когда я служил, у нас одному парню мамаша клубнику в сахаре таскала, передавала какие-то пирожки, мармеладки… – Пусть лучше дитятко свалится в пропасть и сдохнет на дне? – Сам, – Быстов ударил кулаком по столешнице, и оба монитора подскочили. – Не сваливайся в пропасть, лапушка. Думай сам… Нет, игрушки всё это, «пандемовы страсти». Красная зона та же… Игрушки да лицемерие: я крутая, я боксерша… я эгоистка… я анархистка… а как беда, так Пандем поможет. Он всегда помогает. Он добрый. – А то, как ты живёшь – не игрушки? – спросил Ким. – Поля эти… пшеница… Огороды… Коровы ходят, понимаешь… Синтезаторами вы не пользуетесь, а сетью – да? – Сеть люди раньше придумали, – сказал Быстов. – До Пандема. – Так и синтезаторы собрали тоже люди… с подачи Пандема… А если бы и марсиане подбросили – что, не пользоваться? Брезговать? Пусть народ с голоду мрёт? – У меня никто не мрёт – сказал Быстов.

– Значит, ты вернул смерть… – Я её не отменял… То, о чём ты говоришь – всего лишь право попасть под лавину. И только для тех, кто действительно этого хочет. – Значит, я был прав. Ты признал мою правоту. Ты – пусть косвенно – признал мою правоту, Пандем… – Три трупа – зато ты прав. Алекс ударил кулаком по серебряному борту. Гондола качнулась в воздухе. – Да, Алекс. Человеческая личность, оказывается, реализует себя иногда непредсказуемыми путями… Теперь у них есть эта возможность – не просто карабкаться на гору, не просто кататься на волнах, не просто лететь за ветром… А радостно сознавать, что на этом пути они могут сдохнуть. А за ними, наркоманами риска, идёт армия подражателей и поклонников – тех, которым риск сам по себе не нужен, но которым желательно позерствовать, производить впечатление, которым нужно выглядеть особенно, пусть даже в собственных глазах… Кстати, ещё месяц назад твоя внучка ругала меня на чём свет стоит за то, что я не запрещаю охоту. Она не понимает, видите ли, что за мотив движет взрослым мужчиной, убивающим живое существо ради развлечения… Диапазон, Алекс. У Юльки нет органа, чтобы понимать это. Но я-то понимаю и тех, у кого такой орган есть… – Значит, ты вернул смерть. – Я давно с тобой не спорю.

Пять лет назад Алекс Тамилов узнал, что Пандем позволил смерть. Необходимость этого – и готовность к этому – зрела год за годом; Алекс был одним из тех подвижников, кто день за днём, ничего не боясь и ни на что не надеясь, подталкивал Пандема к этому шагу. Когда стало известно, что группа альпинистов-экстремалов (два парня и девушка), некоторое время назад шумно объявившая себя «без Пандема», в полном составе погибла на подступах к какому-то пику, не такому уж и сложному для восхождения – Алекс впервые за много лет узнал, что такое настоящий шок. Он нашёл в себе силы выйти в эфир и сказать всем, кто ему верил, что это не глупая смерть, как считают многие. Что это не идиотская смерть и не самоубийство – это подвиг человеческого духа. Будучи смертным, всё равно идти вверх – достойно человека. Все умрут, сказал тогда Алекс. Важно – как умрут…

Она могла бы сказать: Пан, мне не хватает тебя. Я признаю твою правоту: общаться с тобой ежесекундно я не должна, не могу, у меня атрофируется желание – и возможность – принимать решения, вообще чего-то хотеть… В моей теперешней жизни есть свои преимущества. Во всяком случае, каждое утро я просыпаюсь, зная, что увижу тебя через час и десять минут. И каждый вечер я засыпаю, зная, что ты со мной всегда и что ты думаешь обо мне. И, в конце концов, я всё равно говорю с тобой – по привычке – хотя ты мне не отвечаешь.

…Ты боялся, что я разучусь жить с людьми? Смешно, Пан, с ними просто. Иногда слишком просто. Кроме того, во мне никто не нуждается. Во всём мире. Дети? Витальке двадцать пять, он ровесник твоего прихода… Ромке восемнадцать. Но Виталька хоть звонит иногда… Внуков нет… Оба не торопятся, зачем им это – семья, дети… Пан, знаешь, что мне кажется? Мне кажется, ты испугался собственного предназначения. Ты отступил от нас в угоду призраку, в угоду тени, видимой тебе одному.

А я нуждаюсь в тебе ежечасно. Я человек диалога. Вот люди монолога, такие как Алекс, например, вполне могли бы общаться с тобой только в беседках. Ещё эти беседки можно было бы построить на высоких гладких столбах, например… Чтобы, добиваясь твоего общества, они совершали столь милые их сердцу усилия – на грани возможного…

– Всегда с тобой, – сказал Пандем из глубины зеркала.

– Я не понимаю. Нам троим плохо – почему ты не можешь сделать хорошо? – Потому что ты человек и твои родители люди. – А люди – значит, должны мучаться? Человек – это тот, кому плохо? – Человек – это тот, кто обладает волей. – А в моей воле отказаться от воли? – У тебя очень сильная воля, ты не можешь от неё отказаться. – Ты врёшь, – сказала Юлька и испугалась собственных слов. Но потолок беседки не обрушился на неё, и мир вокруг не вывернулся наизнанку; она посмотрела в глаза тому, кто был по ту сторону экрана, и повторила теперь уже твёрдо: – Ты врёшь! Либо в том, что меня любишь, либо в том, что не можешь ничего изменить!

И вот тогда-то Ларса пробрал ужас, равного которому он не испытывал за всю свою жизнь. В тот момент, когда он понял… вспомнил… что обещал Пандему, получая гордый статус одиночки: «…и не обращусь за помощью, что бы не случилось. Моя жизнь принадлежит мне, я за неё отвечаю…» – Пан! Прости! Я… отказыва… я! Не могу… пожалуйста! Не дай… я тону… я дохну… не допусти… Па-ан! Ты не допустишь! Ты не допу… Ему казалось, что он кричит, на самом деле он хрипел и булькал. Хрипел и булькал до тех пор, пока под руками его не обнаружилось скользкое днище перевёрнутой лодки.

– Нет, система статуса мудра, я же ничего не говорю, – Алекс вздохнул неожиданно печально. – Вообрази этот ужас: каждый на своём рабочем месте, и никто ни за что не отвечает, потому что Пандем страхует и ведёт на помочах. И никто не принимает решений, потому что решения давно приняты, надо только делать, что говорят… Тоска! И, чтобы этого избежать, Пандем искусственно имитирует жизненные трудности, а тому, кто наиболее успешно их преодолевает, даётся конфетка в виде статуса. Ему говорят, что он успешен, он сам себя чувствует успешным… Вот и всё везение.

Александра перевела взгляд на сидящего Алекса. Подошла, положила руки на опущенные плечи, поцеловала в редеющие на макушке волосы. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что бросить школу в шестнадцать лет и выйти замуж за невыносимого подростка, каким был Алекс, её принудило не сочувствие и ни в коем случае не любовь, а тайное знание. Так получилось, что она единственная в целом свете знала, как уязвим на самом деле этот «анфан террибль», какой у него, ходячего источника конфликтов, низкий болевой порог. Что он защищается, нападая, и что его выходки – всего лишь реакция на постоянные раздражители, почти незаметные прочим, зато невыносимые для мальчика без кожи. И что в целом мире у него нет ни одного защитника, потому что миру кажется, будто уж этот-то в защите не нуждается…\Но пусть у неё было в какой-то момент желание податься к нему в адвокаты – она вышла замуж не за подзащитного, а за бойца. Он был воин в душе, солдат и мужчина, стойкий оловянный солдатик; наверное, жена единственная понимала, что приход юного Алекса в военное училище вовсе не был демаршем: восемнадцатилетнему Александру Тамилову хотелось привести свою жизнь в соответствие со своей сутью…

– Если ты видишь, что человек чуть-чуть на тест не дотягивает – почему ты не выправишь ему, например, вестибулярный аппарат? Чтобы стал как надо? – У разных людей разные вестибулярные аппараты». – Почему? Что от тебя отвалилось бы, если бы я сдал тест? – От меня бы ничего не отвалилось. От тебя бы отвалилось, и очень сильно». – Что? – Воля. Способность к соревнованию. – Ладно… Есть человек, который выбрал себе работу. И работу, которая тебе, между прочим, нужна! Почему этого человека надо ссадить с трапа? Ты же знаешь, я бы выучился! – Ладно так ладно. Ты предлагаешь, чтобы я подкрутил винтики в твоей голове, сделав из тебя первоклассного пилота, в перспективе космонавта… А если я подкручу другие винтики? Чтобы ты захотел быть иллюстратором детских книг? Так и так ты будешь счастлив. Во втором случае – гораздо счастливее, потому что природу никто не отменял». – Виталя, люди соревнуются. Друг с другом, с предками, с потомками, со временем, со мной… Когда они правильно соревнуются – у них есть стимул к жизни, есть цель, есть уважение к себе, к победителям, к побеждённым…

– Удивительно… Мне показалось даже, что он… не знаю, как сказать… испытывает какие-то эмоции… И огорчён, если тут уместно это слово… вашей размолвкой, видите ли, он полагает вас своим другом… хотя мне не совсем понятно, как возможна такая дружба… Он говорит, что у него глубокая эмоциональная связь с вашей женой. Он не может лишить её своего постоянного присутствия. Он считает, что это будет шоком для неё, что она будет несчастна. А теперь несчастны вы, Ким. Послушайте, это существо, Пандем, оно, кажется, очеловечилось до того, что страдает…

Наследство, которое я получил десять лет назад – это вовсе не праздник… Ты знаешь. Очень трудно объяснить слепому разницу между темнотой и светом… Между прекрасным и отвратительным. Приходится объяснять разницу между полезным и вредным; это унизительно для человечества, но я миллионы раз поступал именно так. Потому что мне надо было, чтобы человечество перестало убивать себя, разрушать себя, развращать себя… И воспроизводить себя – без изменений – в своих детях… Кстати, я всё-таки сделал Алекса счастливее. Теперь он верит, что я боюсь его до такой степени, что решил наказать…

– А где Иванна? – спросила Лерка, несколько поспешно предупреждая первую Дашину жалобу. Даша безнадёжно махнула рукой: – «Уйди и не следи за мной, на то есть Пандем». Я понимаю, теперь вовсе не обязательно быть матерью. Теперь мать живёт своей жизнью, а ребёнок играет с Пандемом, учится с Пандемом, слушает Пандема и перед Пандемом отчитывается. Я понимаю, очень многим это удобно. Никакой ответственности. Никаких усилий. Твоё дело родить, а там – само вырастет. Посмотри на этих ребятишек, у них у самих через пару лет будут дети… Они им будут уделять внимание?

Пусть они перестанут верить Пандему. Пусть они все захотят… захотят быть людьми… с правом убивать сволочей и убиваться самим… Убивать сволочей. Ладно, сюжет с самоубийцей получился аморфный, его можно пустить, как приложение… А вот основной сюжет – про родственников тех пятерых погибших таксистов, и про бандита, который вернулся из тюрьмы. Фотографии – очень хорошие, жуткие фотографии, которые чудом удалось добыть в архиве… Суд… Приговор… И – вот он, красавец, идёт себе по улице, кажется, весёлый… Несёт яблочки в сумке, не видит камеры… Снова фотографии… Давние снимки – молодые ребята обнимают жён, улыбаются… Снова отрезанные головы на оперативных снимках… Лица детей… А вот это хорошо. Хорошо, чёрт возьми... – Как ты думаешь, что почувствуют дети погибших, когда увидят твоё… творчество? Алекс замер. Достал? Не достал? Неужели зацепил-таки? – Знаешь, на кого ты похож? На огородника, который гоняет с грядки птиц, топчась по росткам. Тебе совсем не хочется подумать об этих людях? Уси-пуси… – Этого мужика надо убить, Пан. Его надо убить. Позволь мне это сделать – или сделай сам. – Что, мёртвый он лучше осознает свою вину? – Мне нет дела до его вины. Он убивал ради денег и удовольствия. Он должен быть мёртв, в крайнем случае – сидеть на каторге… да, он должен сидеть, или ты, Пан – его сообщник. Я так и откомментирую в программе. Жди. – С чего ты взял, что он не наказан? – С того, что он жив и на свободе. – Хочешь эксперимент? Что-то новенькое. Что-то настолько новенькое, что от предвкушения холодеет кровь. Неужели всё-таки?.. Впервые за столько лет – он достал Пандема? – С твоего согласия… Ложись спать – во сне увидишь сюжет про этого экс-бандита. Строго между нами. Хорошо?