Цитаты из книги Пандем

Прежде, когда Арина была удручена чем-то или напугана, Ким был единственным человеком, умевшим правильно её утешить. Он знал её – понимал – как никто на свете. Наверное, только при этом условии живущих вместе людей можно назвать семьёй; все прочие случаи (включая и страстную любовь), под это условие не подпадющие, есть ни что иное как модель песочного домика. Арина знала, что Ким понимает её лучше всех на свете. И Ким знал. И это знание давало ему повод даже для гордости…

Теперь Арина никогда – или почти никогда – не грустила и не пугалась, а если ей случалось бывать в минорном, «сумрачном» настроении, она спешила не к Киму, а от него. «Неохота, чтобы ты видел мою кислую мину», – говорила она, садилась на велосипед и исчезала до позднего вечера, а вернувшись, была уже оживлённой и беспечной, как всегда.

Они почти никогда не говорили о важном. То есть они говорили – о важном для человечества, о космической программе, например. И о важном для детей – отправить их летом в африканский заповедник или в скандинавский аквапарк. Но о том важном, которое редко нуждается в словах, они не только не говорили, но даже и не молчали.

Единственными минутами их безусловного и полного единения оставались минуты близости. Они любили друг друга часто, несмотря на работу, учёбу и усталость, и пылко, несмотря на спокойствие каждодневных их отношений. Оба были здоровы, как буйвол и буйволица, плоть требовала своего, они затевали любовные игры в постели, на травке, в бассейне, в лесу, и, прижимая к себе горячую и счастливую жену, Ким наслаждался чувством собственника. Она была – его. Безоговорочно. И так было, пока в один из таких моментов Ким не увидел в её глазах тень другого разговора.

Она говорила с Пандемом!..

Арина не понимала, что случилось. Плакала – впервые за много лет. Ким стыдился сам себя – своей реакции, самца в себе. Пандем реанимировал его – и, конечно, находил единственно правильные слова, которые Ким мог сказать бы сам себе, будь он в этот момент чуть-чуть хладнокровнее.

Они долго говорили – втроём. Арина не могла понять, почему её разговоры с Пандемом задевают Кима. «Ведь это же всё равно, что мысли, – доказывала она. – Я же не могу не мыслить, ты подумай, Кимка!»

Он не мог объяснить ей. Наверное, впервые в жизни.

– …Да, это моё сокровенное право, – говорил, приветливо глядя с экрана, интеллигентный парень лет двадцати. – Я не понимаю, с какой радости мне смотреть это скучное кино ещё шестьдесят лет… Это в лучшем случае! А то и семьдесят! Чёрт, мне не надо никакой эвтаназии, я хочу спокойно полетать с крыши! Никто не отвечает за меня, я совершеннолетний, какого чёрта эта тварь мною помыкает?! – Когда вы решили свести счёты с жизнью? – спросил закадровый голос Алекса. – Год назад, – парень вздохнул. – Правда, мысли были раньше… С детства. Мне скучно жить, понимаете? Мне лень каждое утро просыпаться, я хочу отдохнуть, в конце концов… – Возможно, вы пережили личную трагедию? Парень махнул рукой: – Да нет, дело прошлое… В самом деле не стоит об этом. Миллионы баб каждый день обманывают миллионы мужиков… Они же в конкурентной борьбе друг с другом, как в джунглях, им надо хвалиться шмотками, мужьями, детьми… Не в этом дело. Почему мне нельзя умереть? Если это касается меня, только меня, если это никого больше не ущемляет? Камера отъехала назад, рядом с парнем обнаружился Алекс; обернувшись к зрителям, он медленно снял тёмные очки, посмотрел прямо в камеру – пристально и немного устало: – Сейчас вы можете задать этот вопрос Пандему. Каждый из вас может спросить – почему Данилу нельзя уйти из жизни, если это только его дело. Только его, взрослого дееспособного человека. Мы ждём ваших звонков – что ответил вам Пандем? Что вы сами думаете по этому поводу?

Дом был кирпичный, и в доме была печка. Потенциальные дрова во множестве росли кругом, в сарае был запасён уголь, а в потайном погребе хранились необходимые вещи: лопаты и топоры, керосиновые лампы, арсенал холодного оружия и огнестрельного тоже (Алекс не исключал возможности, что рано или поздно оно вновь «заговорит»). Алекс ни от чего не зарекался. У него были жена и сын, два племянника, отец и мать, свёкор и свекровь, да и за сестру Александры, Лерку, кто-то должен был отвечать. Он был не из тех, кто оставляет в норе один только выход. Конечно, вероятность того, что Пандема удастся сковырнуть – или что он издохнет сам так же неожиданно, как и появился, – вероятность этого ничтожно мала, однако Алекс посчитал нужным обустроить себе самостоятельное жильё. Место, где можно выжить и прокормиться без дополнительного источника энергии. – С чего ты взял, что я собираюсь издыхать? Теперь автострада проходила в двух километрах от Алексового убежища. Глушь превращалась в пригород; «ездилка» сошла с упругого зелёного покрытия и зашуршала по асфальтированной деревенской дороге. – Вопрос времени, – сказал Алекс, держа руль одной рукой. – Ты не можешь объяснить, почему мир, в котором есть я, тебя не устраивает. Ты не можешь объяснить это ни мне, ни людям…» Алекс подумал, что людям удобно жить в чьём-то кармане. Что на всё это огромное жвачное стадо есть горстка тех, кто с Пандемом не примирится никогда. И что Пандем это знает.

Он был, наверное, счастлив. Потому что впервые в жизни – впервые за всю историю его войны – у него появился такой сильный, такой ненавидимый враг. Да на стороне Пандема был мир без болезней и преждевременной смерти, без войны за нефть, за территорию, без войны за интерес и войны за мир. Без детей с опухшими животами, без рыб, плывущих животами вверх по чёрным вонючим рекам; в этом мире трагедиями становились всякие мелочи вроде сердечных неудач и творческих провалов. Здесь даже скотобоен не было, потому что мясо выращивали в синтезаторах – без мозга, без нервов, без глаз, без необходимости спариваться и рожать детёнышей; это было этически стерильное мясо. И чем весомее были для человечества благодеяния Пандема, тем острее Алекс осознавал исходящую от него опасность. Откуда Пандем? Зачем Пандем? Чего хочет? Где помещается? Ни у кого не было ответов – если не считать, конечно, фантазий, домыслов и спекуляций... С человечеством управлялся неведомо кто с неведомо какой целью – а человечество радовалось, что ему наконец-то можно пожить без забот, на травке, в сытости и под присмотром, как в детском саду. Или во всемирном интернате для умственных инвалидов…

А вот Ромка родился через семь лет – совсем в другую эпоху. И по характеру был другим ребёнком – нервным, крикливым, беспокойным. Ким знал, что Пандем уделяет младшему сыну много времени (хотя что это такое – время Пандема? Можно ли его измерить?). Ромка нуждался в том, чтобы его успокаивали – и Пандем возился с ним с первых дней, уговаривал по ночам, чтобы дать возможность Киму и Арине выспаться (оба они тогда работали, Арина в художественном лицее, а Ким в Институте биосинтеза). В результате Ромка получился куда больше Пандемовым сыном, нежели Виталька. Он часами играл в детской, совершенно один, игрушки говорили с ним разными голосами, а он говорил с игрушками. Он научился читать и говорить почти одновременно; в три года он умел каллиграфически писать, выражал самые сложные мысли и охотно оставался дома один – Пандем напоминал ему, когда и как разогреть еду, что надеть, какую книжку почитать и когда лечь в постель. Спокойный Виталька вырос подвижным и шумным мальчишкой – капризный в младенчестве Ромка оказался молчаливым созерцателем. Временами его всё понимающий, спокойный взгляд начинал беспокоить Кима, а холодность к родителям иногда обижала. Всякий раз, случись Киму об этом подумать, Ромка будто просыпался – улыбался и лез на колени; Ким знал, что это Пандем напомнил сыну о том, что у него есть родители, и всё равно в такие минуты бывал растроган и почти счастлив. – Это характер, – говорил Пандем. – У него очень своеобразное мироощущение. Он не равнодушен к тебе – он просто не понимает, что ты не слышишь его мыслей… Он не умеет ещё выражать свои эмоции так, чтобы ты их понял. Он научится. Он очень добрый мальчик.

Все бродили поодиночке, погружённые в себя. Все беседовали на самую интересную для человека тему – они беседовали с Пандемом каждый о себе. Всем надо было о чём-то спросить или – гораздо чаще – рассказать. У всех – умных глупых, эгоистичных, самовлюблённых, душевно тупых, экзальтированных, честных, малодушных, жизнелюбивых, прочих – появился друг: даже у тех, у кого друзей с пелёнок не бывало. Друг, который знал и чувствовал потаённое, то, что другому человеку не откроешь; друг, который оправдывал слабости (не всегда, но в большинстве случаев – по Кимовой информации – случалось именно так). Оправдывал и давал надежду, и пробуждал желание стать лучше (не у всех, опять же, но у многих). Все вспоминали юность, детские мечты, всё, что не сбылось тогда – но имело шанс сбыться сейчас…

– Он растерян, – говорил Каманин. – Ему трудно. Потому что лени, трусости, жадности много тысячелетий, а Пандем – молод. Он не всемогущ, но он растёт во всемогущество, чтобы никогда его не достигнуть. Знаете, как функция, которая стремится к бесконечности… А сейчас ему трудно, потому что первая эйфория прошла, остались миллионы людей, потерявших профессию, остались тысячи властолюбцев, у которых отобрали власть, а у кого-то – и смысл жизни… Толпы суицидников на крышах, хотят покончить с собой, а Пандем не даёт, и они его проклинают… Я говорил с одним таким. Вчера. – А вы, значит, что-то вроде «Скорой помощи», – пробормотал Борис Григорьевич, складывая в кастрюльку щучьи печень и плавники. – Да, я нашёл себе работу, – помолчав, сказал Каманин. – Не много-то славы… А на свете так много тупых сволочей, не ценящих ничего, кроме собственного брюха да полового органа… Пандем уговаривает, убеждает, подкупает, кого-то заставляет… И будет дальше убеждать, уговаривать, подкупать, кого-то заставлять… Хотя мог бы просто сказать: работайте, ребята, любите друг друга и будьте счастливы. И любили бы, и были бы счастливы… Понимаете, о чём я? Каманин повернул голову, и при свете качающегося фонаря Борис Григорьевич увидел, как блестят у наго глаза. – Неужели мы с вами не договоримся? – Каманин вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони, но лаковое пятнышко щучьей крови всё равно осталось. – Неужели нам с вами не интересно увидеть звёзды… Счастливых людей, любящих свою работу… Мир, где люди живут как люди, а не как черви в грязи и кровище… Неужели ради этого мы не готовы жертвовать ничем, вообще ничем? Борис Григорьевич взял кувшин с водой и долго, долго лил ему на руки.

– …Да я, собственно, не говорю, что Пандем брешет, боже меня упаси… Может, он действительно нас всех возлюбил. С чего возлюбил, с какой такой радости – другой вопрос… Знаю, что ты мне скажешь, устроитель будущего. Скажешь, что я в депрессии, потому что потерял работу. Потому что все мои годы, потраченные на то, чтобы научиться тому, что я умел, весь мой опыт, всё, чего я стоил как врач… всё пошло псу под хвост. Что я больше не уважаемый человек, которого днём и ночью, в любую погоду на мотоцикл – и к больному. Грыжи, роды, пневмонии, палец косилкой отрезало – все ко мне… Тебе не понять, сынок. Даже твоя клиника Попова… Там своё. А деревенский врач – это статус, дружок. Это да… Так вот теперь я никто. Эти вот руки, – Борис Григорьевич смотрел на свои ладони, на толстые сильные пальцы с грязными ногтями, – эти руки… я был хороший врач, сынка, вот не вру. Очень хороший. А теперь всё. Садиться за парту рядом с молокососами, начинать с нуля – не могу, не хочу, нет сил. Поэтому, мол, ною, поэтому жалуюсь, поэтому ищу во всём подвоха и не разговариваю с Пандемом. Вот что ты мне скажешь. И добавишь, что ты пришёл ко мне, глупому старику, на помощь, откроешь глаза, протянешь руку, найдёшь мне занятие… Так?

–Так вот, просто Ким, не могу я с ним… вроде как с собой говорю. Но сам себе такого ведь не наплету, если не сумасшедший. Нет-нет да и подумаю: всё, старый дурак, допрыгался, шиза пришла… Вот так. Плохо мне с ним говорить, просто-Ким. Вроде как в зеркало смотреть с большого бодуна. И противно, и страшно. Умом понимаешь: вот все здоровые, как лошади, и живут по сто лет, даже те, кому помереть бы стоило. Вот невестка моя на базаре стояла с утра до ночи, а тут вдруг вспомнила, что она вроде как на химика училась… И ещё хорошо – бюрократии нет никакой, я же её печёнками ненавидел, эту заразу. Бюрократию, в смысле, а не невестку. А теперь ни одной бумажки: нужно тебе что-то, так сразу и получаешь… Так что умом я, пожалуй, очень даже за Пандема. Людям надо, чтобы за ними приглядывали. Не всем, конечно… Мне вот не надо. Да и страшно… против лома нет приёма, как говорится. Вот он велит не убивать. И никто не убивает. А сказал бы – убивайте? А сказал бы – постройте мне идола и на колешках перед ним ползайте? А сказал бы – принесите мне в жертву сына там, или дочь? – Ну вы же ни от кого не требуете жертв, – тихо сказал Каманин. – Почему вы думаете, что Пандем глупее или злее вас?

Сито пошарил руками, ругнулся разбитым ртом и не очень уверенно поднялся на четвереньки. Зрение возвращалось медленно; прямо перед ним был корявый ствол, о который его приложило минуту назад. А что было вокруг – трава, кусты, туман, – сливалось, будто на большой скорости. - Ты понял, кто тут хозяин? Сито потрогал передние зубы. Подбородок был мокрый. Капало на рубаху. - Я вижу, понял не до конца. – Я понял, – прохрипел он, мотнул головой, роняя капли, снова потерял равновесие и шлёпнулся в прелую листву. - Ладно. На первое время будем считать, что понял. Сейчас я выведу тебя на дорогу, там остановится машина, довезут тебя куда надо. Адрес – Овражная, семь. Скажешь, что пришёл работать. Тебе дадут самосвал, сядешь за баранку и будешь пахать, шоферюга. Наказывать буду не то что взгляд кривой – мысль кривую… Понял, сынок? – Да, – Сито поднялся, держась за дерево. - И благодари, сука, что мордой твоей деревья пачкаю. Тебе бы мозги подкрутить – так нет же, обращаюсь с тобой, как с человеком… А будешь ли человеком, Лёня Ситник? Сито задрал лицо к низкому пасмурному небу, выматерился, покачнулся, устоял. В голове был теперь смех – одобрительный, как показалось Ситу.

…Но кто же знал, что тот, о котором знали, что будет дана ему власть – почему он явился так сильно, так подло, так страшно? Человек слаб… Когда Георгий видел свою мать, ещё год назад парализованную, а теперь без устали копающуюся на огороде… Когда он слышал, как она поёт (а она пела в молодости, у неё был сильный красивый голос, о котором любили вспоминать все деды в окрестных трёх посёлках), когда она с подружками, такими же пожилыми и здоровыми, шла погулять в лес, или танцевала на чьём-то семидесятилетии, или… Человек слаб. Лучше бы его мать тихо угасала, не в силах поднять руку?

– Я знаю, что у нас будет мальчик… Виталик… Он будет здоров, будет жить долго, и жизнь его будет… Господи, да о чём они думают! Чего они боятся! Рано или поздно это должно было… Кимка, спасибо тебе. Ты нас всех вывел… Помог… Кимка, ты особенный, ты один на миллион… Я так тебя люблю. Ничто никогда нам не помешает. Ни война… Послушай, мы теперь свободны! От болезней, от страхов, от нищеты… – Ты совсем-совсем не боишься? – спросил Ким, проводя ладонью по длинным Арининым волосам. – Наоборот, – она голым локтем вытерла слёзы. – Я чувствую, что этот мир – наконец-то мой.

– А деньги? Что, деньги тоже не нужны? Банки, банкиры, ценные бумаги, биржи… – Видишь ли… я могу уничтожить все светофоры в городе, все дорожные знаки, и заменить их собой, своими советами-предписаниями. Я могу… надо ли? Нет, пусть отработанный механизм вертится, я могу оптимизировать его – ну и, разумеется, исключить злоупотребления. Так что… если со временем система отомрёт – я не буду её оплакивать. Но сносить её специально – нет, не буду. – Стало быть, ты не хочешь быть нянькой при человечестве? Вообще, какую степень свободы ты предполагаешь нам оставить? Убить кого-то или покончить с собой обыватель не волен. А обругать? А выбрать профессию, к которой, по твоему мнению, не способен? А жениться на стерве? А украсть кошелёк? – Жёсткое ограничение одно: жизнь до глубокой старости. Чуть менее жёсткое ограничение – свобода и благополучие тех, кто вокруг. То есть женись на стерве, если стерва не против. Выбирай профессию, какую хочешь. Что до кошелька… вероятно, мы договоримся всё-таки до необходимости уважать окружающих. Не только собственность… – Кстати да, собственность! Если у кого-то в сарае спрятан ресурс, позарез необходимый обществу… – …Взламывать сарай не будем. Договоримся, а если хозяин ресурса решительно заупрямится – что же, не будем настаивать. Найдём какой-то другой ресурс, а хозяину пусть будет стыдно… – «Стыдно» – это наказание? Вообще, какие наказания нас ждут? – Провоцируешь? – Пандем улыбнулся. – Никаких. Только те, которые ты сам готов на себя наложить… Лишить себя воскресной сигареты…

Ладно, – Пандем вздохнул. – Ты меня прости… Я ведь в какой-то степени – ты. Я знаю, как тебе противна эта идея – модификация личности. Отвратительна… Но вот, скажем, отобрать у человека его фобию, его навязчивую идею – преступно? – Психические заболевания, – тихо продолжал Пандем. – Патологии и пограничные состояния. Можно модифицировать? Не отвечай… Ты спросишь, где граница между патологией и нормой. Ты спросишь, как далеко можно зайти, однажды взявшись за воображаемый скальпель. Если корректировать поступок не убеждением и уж, конечно, не наказанием, а вмешиваться на уровне мотивации… Погоди! Ты спросишь, с какой радости я вообще берусь что-либо корректировать. Я отвечу: с той же самой, с которой ты берёшься лечить больного. Вот я вылечил твоих пациентов успешнее, чем это выходило у тебя. Что, я не нарушил при этом правила, к которым ты привык? Что, мир, где люди не убивают и не унижают, слишком хорош для тебя? Что естественно, то неприкосновенно?