Цитаты из книги Пандем

Прежде он мог презирать и сочувствовать, ненавидеть и уважать; теперь люди ему надоели. Может быть потому, что работа последних лет – в координации – вымотала из него остатки иллюзий. То была изнуряющая, на грани возможного работа – от мозговых штурмов до методичного, дом за домом, посещения волонтёрами-психологами всех жителей слоя. Социальные программы сперва отрабатывались на симуляторе и только потом претворялись в жизнь – взаимосвязанные комплексы мер с однословными названиями вроде «Кнут», «Подарок», «Ребёнок», «Весы»… Ким не раз и не два оценил предусмотрительность Пандема, поместившего человечество в «шлюз». Ни глобальной катастрофы, ни большой войны, ни даже демографического взрыва пока не случилось; социальные потрясения были сведены к минимуму, бунты предупреждены, а системы ценностей худо-бедно перестроены. Никому больше не приходило в голову устраивать над городом гонки на леталках; на Трассу допускались только машины, полностью лишённые ручного управления. Это было неудобно, зато безопасно; Ким прекрасно понимал, что в будущем проблемы не кончатся, и что это будут старые, навязшие в зубах проблемы пополам с новыми, невообразимыми пока, и что решать эти проблемы придётся его племянникам, сыну и внукам – но не ему, слава богу. Хватит, он и так вот уже много лет «корчит Пандема»…

После вчерашнего мы все вступаем в новую эру – теперь не будет вседозволенности, зато будет страх. Пустые улицы… Пустой транспорт… Пустые лица… Надо вставать и идти. Идти по школам по универам, по детским и подростковым сетевым каналам. Что-то объяснять. Успокаивать и запугивать. Говорить, что решение властей… теперь у нас появилось такое слово – власти… хорошее хлёсткое слово, вместо аморфной «координатуры»… что решение властей насчёт применения силы было правомерным и единственно возможным… Какой ужас. И это ведь правда…

– Отец Георгий… Вы знаете, что мы находимся в так называемом шлюзе? Что скоро – через несколько лет – по нерадивости взрослых будут умирать дети? Священник медленно повернулся к нему – всем телом: – Я каждый день молю Господа, чтобы он вразумил… их. Я молюсь… Это всё, что я могу сейчас сделать. – А те люди, что каждый день приходят к вам, – снова спросил Ким, – они тоже молятся? Чего они хотят? – Они чувствуют себя брошенными… Пандема-педагога больше не существует. Зато есть немой Пандем-опекун… Многие жалуются. У них совершенно детское представление о справедливости – всем по яблоку, всем по одинаковому кусочку торта… Кто-то ненавидит Пандема за то, что он ушёл. Кто-то – за то, что он всё-таки остался. Кое-кто спрашивает: почему Бог допускает Пандема? – А вы… – А я? Я молюсь за него. Не за прежнее безопасное мироустройство, нет… Я молюсь за душу существа по имени Пандем, – отец Георгий вздохнул. – Теперь я верю, что она существует.

– Я боюсь будущего, – сказал Ким. – Мне кажется, Пандем совершил ошибку. – Если он и ошибся… То не тогда, когда ушёл. Раньше… Давно. Он желал нам добра… – И в этом его ошибка? – Нет… Его ошибка… я могу только догадываться, я могу быть неправым… его ошибка в том, что он взялся хозяйничать в материальном мире… исходя из того, что у человека есть только тело и только мозг. Только ощущения, побуждения, ценности, мотивации… Химические процессы, нейроны, аминокислоты… – Отец Георгий, а вот если бы вы были Пандемом… Или могли посоветовать Пандему – тогда, в самом начале… Или я мог посоветовать – давно, когда он приходил ко мне мальчиком, и говорил со мной, и… – Не тешьте гордыню, Ким, вы вряд ли могли как-то его изменить… даже тогда. Впрочем, ладно, давайте фантазировать… Возможно, Пандему не следовало заявлять о своём физическом присутствии в нашем мире. Пусть были бы его взгляд, его слово – но только не рука… – Да, – сказал он, с трудом возвращая себя в колею разговора. – Его могущество. Он мог бы остановить, например, оползень, сходящий на посёлок. Или открыть дверь моей машины… помятую заклинившую дверь… за двадцать секунд до взрыва. Но не стал бы этого делать. Да, он сказал бы людям в посёлке – уходите скорей, и уносите всё, что сможете… И, наверное, прыгал бы вокруг машины, давая мне советы, как справиться с замком. Понимаете? – Да, – сказал отец Георгий. – Наверное, вы правы… Я всего лишь человек. А он – всего лишь Пандем. Поэтому он ошибся, а я не могу указать ему, в чём ошибка… и ничего не могу посоветовать, кроме как уйти потихоньку и оставить нас…

– Нам потребуется чёртова прорва тюрем, – сказал Ким. – Ничего, – Алекс оскалился, – есть, например, механизм насильственного отключения от сети. Или запрет на выезд из слоя… Они ведь не привыкли ограничивать себя ни в чём. Никогда. Они ощутят… – И вряд ли это кому-то понравится, – заметила Александра. – Да, – Алекс кивнул. – Мы ещё пожнём… плоды. Ещё начнутся возмущённые вопли: по какому праву? А кто вы такие, чтобы лишать нас свободы? Вы что, возомнили себя равными Пандему? Тогда нам придётся отвечать: нет, но мы избраны Пандемом, чтобы эта цивилизация – вернее, система цивилизаций – не скатилась обратно в постиндустриальный век… а может, и ниже. Координаторы избраны Пандемом – скоро придётся написать такой флажок и прошить его в системе… – Они не испугаются смерти, пока не увидят смерть, – сказала Александра. – Ерунда! – Алекс растирал в ладонях метёлочку какой-то травы. – Они видят смерть… но она не производит на них никакого впечатления. Она чужая. Как на экране. Эх, Аля, если бы каждое человеческое существо умело от рождения соотносить чужие страдания и собственные – история человечества была бы другой…

– Мы должны заменить им Пандема, – сказал Алекс. – Когда был Пан – он направлял их. В том числе и наказывал… Да-да, не делай вид, что ты в это не веришь. А теперь мы – вот мы с тобой – должны их воспитывать и наказывать. – Почему именно мы? – спросил Ким. – Потому что мы самые взрослые ребятишки в этом всепланетном детском садике, – Алекс прищурился. – Мы за них отвечаем… Итак, снижение статуса. Поражение в правах. Тюремное заключение. Всё, что угодно; после тридцати лет Пандемова правления трудно будет восстановить такое понятие, как «закон», но если для его реанимации потребуется ввести смертную казнь – мы введём.

Ты ушёл от нас, думал Ким. Или мы ушли от тебя?.. Мы вышли за дверь… Да, это было очень эффектно… Ты уходил так постепенно, так нестрашно, даже весело… Во всех слоях к тому моменту уже были готовые врачи, учителя и управленцы, причём многие из них ещё сами не подозревали о своих возможностях. Уход Пандема – и шок от этого ухода – должен был инициировать их; так, собственно, потом и случилось: эти люди стали тем, кем при Пандеме не стали бы никогда. Прощаясь с Пандемом, Ким знал, что зародыши всех необходимых человечеству служб – от медицинской до сейсмологической – созданы, отлажены и находятся в рабочем состоянии. Ещё он знал, что в каждом доме смонтирована противопожарная система, что современная энергосеть позволит человечеству жить в тепле и довольстве много сотен лет, что запас прочности, вложенный Пандемом в жизнеобеспечение космолайнера под названием «Земля», вполне достаточен для того, чтобы совесть уходящего Пандема – если у Пандема есть совесть – оставалась крахмально-чистой… Пандем говорил, что теперь его, Кима, очередь позаботиться о мире. Что всякий, кто силён, должен помочь тому, кто силён ещё недостаточно… И, подумать только – он, Ким, обещал заменить Пандема! Он обещал это – прощаясь… Всего лишь четыре года назад.

Если я вижу выход, Пан, то ты и подавно должен его видеть. Никаких крайностей; мир, где есть боль, но не запредельная. Мир, где есть смерть… но только для тех, кому жить очень уж надоело. Понимаешь? И стимул для развития, и спокойствие, и свобода. И конкуренция, почему нет? Может быть, даже наказания… Ты ведь не мамка, которая, будь её воля, не подпустит к ребёнку даже насморка… Но ты и не судьба, равнодушно бьющая по голове. Что-то другое… Например, разумный строгий отец. Гармония… Почему нет? – …Значит, ты видишь ещё что-то. Недоступное мне. Допустим, разум чахнет без принципиально новых, необъяснённых явлений. Ну так сымитируй эти явления! Сыграй с человечеством в игру! Не можешь ведь ты, в самом деле, на равных общаться с моим скучающим сыном Ромкой, объяснять ему, что потребность в развитии включает в себя и потребность испытать себя на пределе сил… Устрой аквариум, где есть как будто бы жестокая слепая судьба, как будто бы рок, пусть это будет не детский мир – но спортивная площадка… В спорте ведь тоже есть свои условности, есть соревнование, есть развитие на пределе сил, но в спорте – как правило – не убивают…

Юджинов организм был одновременно и пособием по натурологии, и учебником по реализации человеческих возможностей; у Юджина не было ни пищевода, ни желудка, ни кишечника, он питался энергией в чистом виде, а вкусовые ощущения – вкупе с имитацией утоления голода – формировались прямо в мозгу. Юджин никогда не спал – только «перезагружался» каждые тридцать часов. Юджин мог дышать под водой; Юджин имел возможность менять волосяной покров по всему телу два раза в сутки (чаще, к сожалению, пока нельзя было, начинались нежелательные процессы в тканях). Он являлся на свои открытые уроки, покрытый светлой вьющейся шерстью (идеальная защита от холода, ветра, солнечной радиации), и «линял» прямо на глазах любознательных малышей: из его шерсти потом вязали сувениры и делали игрушки. Всё в ваших руках, говорил Юджин школьникам. Человеческий организм – сам по себе большая ценность, жизнь в реале заведомо интереснее, чем игры в виртуалке, и будущее – за натурологией, а не за технологией, спросите хоть Пандема. А ведь натурология – такая ещё молодая наука! Просто дух захватывает от возможностей, которые перед вами, передо мной, перед всем человечеством – раскрываются…

– Пандем, ты в самом деле имеешь представление о добре, зле, любви, совести… весь этот звонкий инструментарий, который я подсознательно… и даже сознательно, чего там… пытаюсь тебе навязать? Пандем вздохнул; плечи, обтянутые самокроящейся тканью «эрго», поднялись и опустились. – Хороший вопрос, Ким… Очень хороший. Я бы сказал, корневой… Тебе осталось спросить только, а что же такое любовь и совесть в моём исполнении. И ещё – могу ли я избегать ошибок. Когда ты вереницей задашь эти три вопроса, мне останется лишь улыбаться смиренно, благо сегодня я в человеческом обличье и у меня есть рот, чтобы улыбаться… – Ты хотел спросить, зачем после двадцати лет полного контакта с человечеством я «отстранился», придумав беседки. Ты хотел спросить, исправляю ли я совершённую ошибку. – Да. – Человеческая личность растёт и развивается только тогда, когда её миром правит античный рок. Красиво, сумрачно… кроваво… мальчики-беспандемники приносят в жертву неизвестно кому пластнатуровых кукол. Каждый из этих мальчиков – немного я сам. – Ты шутишь? – Немножко. – Ты в самом деле совершил ошибку? При всей информации, которая у тебя была? Ты – не предвидел – что так – будет?! Пандем смотрел на Кима; он не был похож сейчас ни на одно из своих изображений. Выдержать его взгляд становилось всё труднее. – Вот в чём закавыка… Вот в чём беда, Ким. Либо я объективен, либо могу позволить себе немножко любить. Либо я люблю, либо избегаю ошибок… Вот так, приблизительно. И стало тихо. Даже кукла, остывшая без человеческих рук, затихла на скамейке. – Пан… «Люблю» – это фигура речи? Пандем шумно, очень по-человечески вздохнул. – А должен ли ты любить? – шёпотом спросил Ким. – Я не спрашиваю, можешь ли ты… Ты можешь всё… Ну ладно, почти всё. Но кто тебе сказал, что ты должен любить человечество? – Мы подошли к третьему, самому занимательному вопросу: любовь в моём исполнении. – Пан… – Тебе кажется, что я ёрничаю? Вовсе нет… Вот ты любишь Арину. И Витальку. И Ромку, хотя мало его понимаешь. – Да… Но – ты меня прости – ты ведь не создавал этот мир. Ты не можешь относиться к нам, как к своим детям. Или хотя бы плоду вдохновения, вроде как композитор к симфонии… Почему твоё отношение к этому миру столь… эмоционально окрашено? – Неполный ответ… Хочешь? – Пусть хоть неполный. – Я в какой-то степени порождён человечеством. Я вышел из него, как… клетка из первобытного бульона. Человечество – часть меня. Да, оно далеко от совершенства. А что такое совершенство? Отсутствие такого дорогого мне развития… Ладно, тебя раздражает слово «люблю». Давай назовём это «осознанием своего»… или даже «инстинктом самосохранения» – ты ведь желаешь добра своей печени, извини за столь грубую параллель… Вот это он и был, неполный ответ. Ты неудовлетворён. – Нет, почему… – Вернёмся к тем, кого ты… к объектам положительно окрашенного эмоционального отношения. Твои отец и мать, Арина, сыновья – если бы ты мог им устроить жизнь, состоящую из одних радостей, ты бы устроил? – Да. – А если бы ты был миром, где они живут? – Я понимаю, о чём ты… – В моих силах сделать так, чтобы ни одно человеческое существо ни разу в жизни не испытало дискомфорта. Вообще никакого. Понимая, насколько этот путь пагубен, я должен сыграть палача. Я специально перепрыгиваю через промежуточные рассуждения, ты меня понимаешь и так. Старики, которые ещё могли бы жить, не просыпаются в своих кроватях – я сам назначаю им дату смерти. Каждый из них – немножко я… Для того, чтобы обучить детей элементарному состраданию, я должен мучить их. Но если в мире, который был до меня, всякие неприятности генерировались безличной судьбой, на которую вроде бы грех жаловаться… Теперь я сам должен посыпать дороги битым стеклом для босых детей. – Пан… – Мир, населённый счастливыми манекенами – когда-то ты очень этого боялся. Но, как ты помнишь, я не собирался сделать всех на свете счастливыми. Я собирался дать каждому возможность свободно расти. Разумеется, каждая настоящая личность неповторима, иногда неповторима до неприличия, и потому векторы развития этих самых личностей торчат в стороны, как иголки дикобраза… Кое для кого статус «беспандемного» – высшее достижение на пути внутреннего самосовершенствования… Видишь ли. То самое свободное развитие, которое для меня столь важно… его можно было бы назвать моей целью, если бы у меня в самом деле была цель… развитие невозможно, пока я люблю этот мир. Примерно так.

– Дядь-Ким, а правда, что когда вы были мо… то есть двадцать пять или тридцать лет назад… любой человек мог умереть? Даже ребёнок? Ни с того ни с сего? – Ну не так уж ни с того ни с сего, – медленно сказал Ким. – Ну, люди умирали от того, что на них налетела техника, или от болезни, или от… от электричества? Раз – и нету? – Да, – сказал он медленно. – Не так всё было печально, как ты рассказываешь, но внезапно заболеть неизлечимой болезнью, или попасть под машину, или съесть, например, ядовитый гриб… Да. Это было. – Как же вы жили, дядь-Ким? – Да вот, – сказал Ким, будто сам удивляясь. – Жили. Бывали даже счастливы… – Вы, когда были врачом, работали на «Быстрой помощи»? – На «Скорой», – поправил Ким. – На «Скорой помощи». – И у вас была на крыше эта… мигающая лампочка? И вы ехали под сиреной? – Да. Миша глубоко вздохнул: – Вы спасали людей… от смерти? То есть они уже должны были умереть, но вы быстро приехали – и спасли? – Да, – отозвался Ким после паузы. – Случалось. Миша подался назад. Странное выражение было в его голубых, не-Леркиных круглых глазах – не ужас и не восхищение, а почти экстаз и почти священный: – Вы ехали. На белой машине, – заговорил он прерывисто. – Под сиреной. И все люди уступали вам дорогу. Потому что они слышали сирену и знали – это один человек идёт на помощь другому. Чтобы спасти. От смерти. От боли… Дядь-Ким, у вас была такая, такая жизнь! Вы были… Он замолчал. Его буйная фантазия уже сконструировала и запружённую машинами улицу прошлого, и сверкающий белый автомобиль, озарённый сполохами мигалки, и душераздирающий вой сирены – и услышав этот вой, обречённый человек вздыхал с облегчением, понимая, что помощь уже идёт… – Всё это было не так, Миш, – сказал Ким через силу. – А? Племянник смотрел на него; Ким с удивлением – и некоторым беспокойством – увидел, что светлые не-Леркины глаза подёрнулись влагой. Слёзы умиления? Он мельком оглянулся в сторону беседки – ревёт ли ещё мальчик перед входом? Мальчик ревел. – Всё было… не совсем так, – сказал Ким, снова обернувшись к племяннику. – Это была собачья работа. Платили совсем немного. Мы приезжали на вызов, и очень часто оказывалось, что ничего не можем сделать – поздно, или нет лекарств, или вообще медицина бессильна… и тогда они умирали прямо в машине. Нас вызывали спьяну, сдуру, скуки ради. На нас бросались с кулаками. Нас вызывали к старушкам, которым требовался психиатр, а не хирург и не кардиолог. Нас вызывали на автокатастрофы, где нужен был прежде всего автоген – распилить машину… Грязь, ругань, усталость, кровь… Мы были серые от недосыпа и очень много пили. И никто – очень редко… почти никто не уступал нам дорогу. И никто не видел в нас героев и спасителей. Вот так… Племянник смотрел на него, и Ким не мог прочитать выражение его глаз. – Дядь-Ким, – тихо сказал Миша. – Я почему-то не очень вам верю. Это, наверное, плохо? Ким пожал плечами: – Да нет… Тебе сложно в такое поверить, ты родился на семнадцатом году Пандема… – Дядь-Ким, – сказал Миша шёпотом. – Я записался на медицину. Пошёл и записался. – Что? – Ну, вы же знаете, у нас ввели новый курс… Я не хотел… Мне всё это противно, знаете, неприятно… Но после того, что… Как я… с ногой, это… Короче говоря, я теперь буду врачом, – и он поднял на Кима взгляд, прямой и отчаянный, с таким видом сын мог бы сообщить матери, что записался в камикадзе и что вылет через полчаса. – Зачем же так трагично, а? – пробормотал Ким, удивлённый и растроганный своим неведомым доселе племянником.

– …Я говорил об этом буквально вчера с одним человеком, – неторопливо рассказывал отец Георгий. – «Великими страданиями надлежит вам войти в Царство Божие»… Он с этим ко мне и пришёл. Дело совсем не в том, что так написано в Библии. Дело в том, что эти строки отражают реалии духовного роста, «учебником» которого и является Библия… Он, мой вчерашний собеседник, говорил: я не знаю никого, выросшего вне страданий. Он говорил: я сам расту страданиями. На его взгляд, страдание есть неотъемлемый атрибут качественного скачка в развитии человека. С «плато» текущего уровня человек должен подняться на «пик» следующего. Именно страдания и возносят его на этот пик… Никакого богословия, сплошная диалектика… Развитие – оно скачкообразное, не плавное. Простым накоплением опыта и его осмыслением не поднимешься над собой. Нужен катализатор, фермент, который даст необходимый рост качества над простым количественным накоплением. И страдание – и есть этот катализатор… Вот и получается, что нельзя освобождать человеков от страданий. Это регресс… – Я работал в онкологической клинике, – сказал Ким. – Страдание отвратительно. – Понимаю… – Отвратительно. И способно вывести как вверх, так и… в пропасть… – Отец Георгий… Пандем обладает душой? Священник молчал. – Если он способен страдать, а мы теперь лишены страданий… Значит ли это, что он находится на пути духовного роста, а мы нет? Что он более человек, чем каждый из нас? – Ах, Ким, – отец Георгий покачал головой. – Говоря о мире без страданий, тот мой собеседник очень ошибался… Страданий нет? А чем вы, по-вашему, сейчас занимаетесь?

В старину дети – и подростки – убегали из дому на свой страх и риск. Шли куда глаза глядят, становились чьей-то добычей, но чаще – Витальке так казалось – выходили победителями и возвращались домой совсем другими людьми. Взрослыми. – Первобытное представление об инициации. – Да, – устало согласился Виталька. – Пан… А можно мне хоть раз, ну хоть раз в жизни испытать смертельную опасность? – Как это? – Это так, что если я ошибусь – я умру, как старик. По-честному. – А что скажут твои родители, если ты умрёшь, как старик? – Но я же на самом деле не умру! Будет только вероятность, понимаешь, только вероятность, я буду об этом знать… Только по-честному. – Если эта «по-честному вероятность» по-честному реализуется – что скажут твои родители?

Творческих открытий – без дураков открытий, а не «домашних радостей» – не было. Александру начинало это смутно тревожить. – Чему ты удивляешься, – заявил бестрепетный Алекс, каждый вечер выходивший с ней на связь. – С окончанием мировых потрясений наступила эпоха скучающей посредственности… Ну, скрестить бульдога с носорогом. Ну, надеть на балерину хромокостюм. Ну, попрыгать всей планетой в каком-нибудь циклопическом хороводе… Это цирк, это аттракцион, но не искусство. Искусству нужны голод, холод, смерть и провокация.

– Мне бы меньше всего хотелось бы устраивать на земле рай для симбионтов. Поэтому я консервативен, Ким. Я показываю пути, я дарю технологии, но – все блага этого мира должны быть произведены либо природой, либо человеком. Те ветви физики, которые сейчас едва отпочковались, через тридцать лет разовьются в самостоятельные науки… Ты не представляешь, Ким, сколько сюрпризов ожидает человечество на этом пути, сколько кроликов выскочит из корзины, и на что будет похож человеческий город через двести лет, например… Социум как сбалансированная система, работающая сама по себе, при минимальном моём участии – уже не будущее. Это настоящее, Ким, настоящее-штрих. А будущее… Я предполагаю несколько последовательных скачков, из которых первый – отмена необходимости смерти, а последний из видимых – переход человечества в иную форму существования. – То есть каждый из нас будет похожим на тебя? – К моменту, когда Солнце перестанет обслуживать белковую жизнь в её теперешнем виде, мы с тобой будем всего лишь взглядами, брошенными кем-то через Вселенную… Красиво, нет?

И у Алекса была лёгкая бесшумная «ездилка». Просто потому, что это было дешевле. Хотя, с другой стороны, какая разница для Пандема – дешевле, дороже? Он может создавать еду прямо в холодильнике, а топливо – прямо в баке… или в месте, заменяющем «ездилкам» бак. И рано или поздно он так и будет делать – когда все наши попытки сымитировать так называемую экономику иссякнут сами собой – из лени, от бессилия, согласно обычному ходу вещей. Если птичка летает на новолёте – крылья понемногу атрофируются…

Криминальная хроника, политические скандалы, расследования и разоблачения были возведены Алексом в ранг высокого искусства. Дважды или трижды ему удавалось спасти невинных людей от больших сроков заключения, и однажды – от неминуемой смертной казни. На его счету был три предотвращённых покушения, два отменённых завещания, семнадцать пересмотренных уголовных дел и бесчисленное множество смещённых чиновников. У него были враги – смертельные, заклятые, то есть именно такие, о которых Алекс всегда мечтал. Карьера Алекса – и война Алекса – были в разгаре, когда пришёл Пандем.