Цитаты из книги Karaļvalsts

— Ты изменился, – сказала она.
— Да? – спросил я, держа за нижней губой «Берри».
— Повзрослел.
— Чего тут странного? Заметь, с тех пор, как ты лишила меня девственности, прошло время.
Она слегка вздрогнула: раньше я с ней так не разговаривал.
— Я имею в виду – с последней встречи, – сказала она. – Ты изменился.
— Лучше стал или хуже, чем в прошлый раз? – спросил я и, вытащив снюс указательным пальцем, положил его в пепельницу на прикроватном столике и повернулся к ней. Положил руку ей на бедро. Она многозначительно на нее посмотрела. Одно из неписаных правил: когда заниматься любовью, а когда отдыхать, решала она, а не я.
— Знаешь, Рой, – сказала она, затягиваясь сигаретой, – я все-таки решила сегодня тебе это сказать: пора нам закругляться с нашим романом.
— Вот как? – спросил я.
— Мне подруга донесла, что эта девка, Грета Смитт, распускает слухи, мол, я бегаю на свидания к молоденькому парню.
Я кивнул, но не стал говорить ей, что и сам подумывал все это прекратить. Наверное, просто-напросто устал – вечно одно и то же. Доехать до пастбища, потрахаться, съесть домашнюю еду, которую она прихватила с собой, потрахаться, поехать домой. Однако, произнеся это предложение вслух самому себе, я не понял, от чего тут уставать. Да и не сказать чтобы меня дожидалась какая-то альтернатива госпоже Виллумсен и в чем тут проблема.

Еще до похорон каждый из нас по отдельности сходил к ленсману на допрос – он, разумеется, называл это обычной беседой. Сигмунда Ольсена привлекло отсутствие тормозного пути на Козьем повороте – он спросил, была ли у моего отца депрессия. Но мы с Карлом придерживались версии, что, судя по всему, произошел несчастный случай. Может, он слишком сильно разогнался или на секунду отвлекся, посмотрев на нас в зеркало. Как-то так. И кажется, ленсман наконец угомонился. До меня дошло, как нам повезло, что у него было только две версии: несчастный случай и самоубийство. Продырявливая тормозной шланг и сливая тормозную жидкость, чтобы снизилась сила торможения, я знал, что, даже если все это обнаружат, в целом оснований для подозрений мало: воздух попал в тормозную систему – со старыми машинами такое случается сплошь и рядом. Хуже придется, если выяснится, что кто-то ослабил винты, крепящие рулевую колонку к зубчатой рейке, из-за чего машина стала неуправляемой. Машина перевернулась, но повреждения оказались не такими сильными, как я себе представлял. Если бы машину обследовали, возможно, пришли бы к выводу, что ослабнуть может любое крепление, в том числе винты. Но ослабшие винты, а вдобавок дыры в тормозном шланге? И почему на земле под машиной не осталось следов вытекшей тормозной жидкости? Повторюсь: нам повезло. Вернее, мне повезло. Разумеется, я знал: Карлу известно, что аварию каким-то образом подстроил я. Инстинктивно он понял, что нам с ним в тот вечер садиться в «кадиллак» нельзя было ни в коем случае. А еще – я же обещал, что все устрою. Но он никогда не спрашивал, как я все устроил. Возможно, про тормоза он все понял – видел же, что стоп-сигналы зажглись, хотя «кадиллак» скорость не сбросил. И зачем мне ему рассказывать, раз он не спрашивал? Тебя не накажут за то, о чем ты не знал, и если меня посадят за убийство родителей, довольно того, что в эту яму упаду я один – не потяну за собой Карла, как папа тянул маму. В отличие от них, Карл прекрасно жил бы без меня. Как я думал.

— Как будем действовать?
— Мы с тобой пьем кофе и болтаем. Кофе, кстати, отвратительный, но я постараюсь не морщиться, потому что он на нас смотрит.
— Эрик?
— Да, и эти двое перед телевизором – тоже. Когда допьем кофе, ты сделаешь вид, будто тебя что-то страшно заинтересовало, и уставишься в экран. Может, даже печатать начнешь. По сторонам не смотри и положись на меня.
— Ладно. – Я отхлебнул кофе. Шеннон права, вкус химический, лучше бы кипятком угостились. – Я тут погуглил эндометриоз. Пишут, что, если традиционный способ не работает, придется делать эмбрион в пробирке. Вы об этом думали?
Ее рассерженный глаз метал молнии.
— Ты же сама сказала – сидим и болтаем, – сказал я.
— Это не болтовня, – прошипела Шеннон, – это серьезный разговор.
— Могу поговорить о заправках, – я пожал плечами, – или о всяких сложностях, которые возникают, если средний палец на рабочей руке у тебя сломан.
Она улыбнулась. Настроение у нее менялось с той же стремительностью, что и погода на высоте двух тысяч, зато когда она улыбалась, возникало ощущение, будто опускаешься в ванну с горячей водой.

Когда зазвучала «Don’t Go to Strangers», дверь распахнулась. На пороге стоял Карл с серьезной, даже угрюмой физиономией. Он кивнул на бутылку.
— Почему вы ее открыли? – с горечью в голосе спросил он.
— Знали, что ты убедишь всех, они поверят, что без отеля этой деревне не обойтись, – Шеннон подняла бокал, – и они разрешат тебе построить тут столько дач, сколько захочешь. Вот и решили заранее отпраздновать.
— И я, по-вашему, похож на победителя? – Он обвел нас мрачным взглядом.
— По-нашему, ты похож на очень плохого актера, – Шеннон отхлебнула вина, – лучше принеси себе бокал, дорогой.
Карл громко расхохотался и, раскинув руки, бросился к нам:
— Только один выступил против! Одобрено! Они без ума от нашего отеля!

— Смотри, Опгард, – видишь вон те строчки из Библии? – Он показал на вышивку в рамке, и я уставился на причудливые завитушки. Господь мой пастырь: я ни в чем не буду нуждаться.
Что-то чавкнуло, и я закричал от пронзившей мою правую руку боли. Готовясь к новому удару, Му занес над головой подарочный молоток, и едва я успел отдернуть левую руку, как молоток ударил в столешницу. Правая рука так болела, что, когда я вскочил, у меня голова закружилась, но левой я успел наградить его апперкотом. Я попал ему по подбородку, однако из-за стоявшего между нами стола удар вышел слабоватый. Му нацелил молоток мне в голову, и я отскочил, а жестянщик метнулся следом, опрокидывая стулья и оттолкнув стол, так что ножки взвизгнули. Я ушел в сторону, Му на это купился, и я впечатал левый кулак ему в нос. Он что-то прорычал и опять занес молоток. В 2017 году он, может, и был жестянщиком года, а вот теперь промахнулся. Он покачнулся, и я шагнул к нему и левой быстро ударил его три раза по почкам. Му охнул от боли, а я тут же заехал ногой ему по коленке. Что-то захрустело, и я решил, что он обезврежен. Му повалился на серый линолеум и потянулся к моим ногам. Я попытался ухватиться правой рукой за плиту, однако, видать, Му своим молотком что-то мне перебил, потому что рука просто-напросто не поднималась. Я грохнулся на пол, а в следующую секунду на меня взгромоздился Му. Коленями он прижал мне руки, а рукоятку молотка вдавил в горло. Задыхаясь, я разинул рот, но в глазах уже темнело. Му приник ко мне и зашептал мне прямо в ухо:
— Ты кем себя возомнил? Приходишь в мой дом и угрожаешь мне! Я-то знаю, кто ты такой. Ты грязный безбожник с горы.
Он тихонько засмеялся и навалился на меня еще сильнее, выдавливая из моих легких последний воздух. Голова приятно закружилась – так бывает, когда лежишь на заднем сиденье и вот-вот заснешь, рядом сопит твой младший братишка, а ты смотришь в заднее стекло на звезды и слушаешь, как твои родители тихо переговариваются и смеются. И ты поддаешься и тонешь в самом себе. В нос мне просочился запах кофе, курева и слюны.
— Кривоногий, косноязычный содомит, сношатель овец, – прошипел Му.
«Так вот как, – думал я. – Вот так он с ней и разговаривает».
Я напряг живот, чуть выгнул спину, а потом разогнулся и въехал лбом ему в физиономию. И попал – кажется, по носу, как обычно и бывает, но главное, что давление на горло ослабло и воздуха хватило, чтобы накормить мышцы кислородом. Выдернув левую руку из-под его коленки, я врезал ему по уху. Му закачался, я сбросил его с себя и левой добавил ему еще. И снова. И опять.
Когда я выдохся, Му, скрючившись, лежал на полу, а по линолеуму из-под него тек кровавый ручеек, собираясь возле сиденья перевернутого стула.
Я склонился над жестянщиком. Не знаю, слышал ли он меня, но я прошептал – прямо в его окровавленное ухо:
— Сам ты кривоногий.

— Если ты ищешь тех, кто сможет вложиться в отель, который твой брат строит, то не утруждай себя. У нас тут с капиталом сейчас жидковато. – Му виновато улыбнулся.
— Я по поводу твоей дочери, – сказал я.
— А в чем дело?
Я посмотрел на лежавший на подоконнике молоток.
— Ей шестнадцать, и она в старшей школе в Ортуне учится, верно?
— Ну да.
На молотке виднелась надпись: «Лучший жестянщик года – 2017».
— Я хочу, чтобы твоя дочь переехала в Нотодден и перевелась в тамошнюю школу, – сказал я.
Му, опешив, уставился на меня:
— С какой стати?
— Там специализация более перспективная.
— Ты чего несешь, Опгард?
— Когда будешь объяснять Наталии, почему решил ее туда отправить, можешь сказать, что там более перспективная специализация.
— Нотодден? Туда два часа ехать.
— Вот именно. И в Нотоддене легко снять жилье.
Морда у него была по-прежнему кирпичом, но уверен – он начал догадываться.
— Что ты так заботишься о Наталии, это очень мило, но ей и в Ортуне неплохо. К тому же ей всего год остался. Нотодден – город покрупнее, а в городах много чего сомнительного происходит.
Я кашлянул:
— По-моему, если она переедет в Нотодден, то от этого выиграют все.
— Все?
Я вздохнул:
— Твоя дочь будет ложиться спать, не думая, придет ли сегодня ночью папаша, чтобы ее трахнуть. А ты сможешь ложиться спать, не мучая собственную дочь, семью и себя самого, и, возможно, когда-нибудь вы будете притворяться, будто ничего не произошло.