Цитаты из книги Девятнадцать минут

Иногда, наблюдая за Сэмом, Селена замечала, как в его глазах мелькает что-то от того взрослого мужчины, в которого он однажды превратится. А эти девочки? Вырастут образцовыми домохозяйками, как Бетти Крокер, или бизнес-леди, как миссис Филдс? А этот мальчик? Куда приведет его тяга к разрушительной деятельности? Кем он станет: алкоголиком или наркоманом? А Питер Хоутон? Толкал ли он других детей, давил ли жуков – словом, делал ли что-нибудь, что выдавало бы в нем будущего убийцу? Мальчик переключился на землеройные работы: видимо, решил выкопать туннель до Китая. Сэм, бросив куличики, потянулся к оставленному без присмотра самосвалу, потерял равновесие и ударился о край песочницы коленкой. Селена тут же подлетела к нему, чтобы подхватить его на руки прежде, чем он заревет. Сэм оглядел других детей, понимая, что у него есть зрители. И хотя от боли рожица покраснела и сморщилась, как изюминка, он не заплакал. Девочкам было проще. Они могли сказать: «Мне больно!» – или: «Это неприятно!» – и их жалоба считалась бы социально приемлемой. Мальчики так не говорят. Они не умеют выражать свои чувства ни в детстве, ни когда подрастают. Прошлым летом Джордан ездил на рыбалку со старым другом, чья жена только что подала на развод. «О чем вы говорили?» – спросила Селена, когда муж вернулся. «Ни о чем, – ответил он, – мы ловили рыбу». У Селены в голове не укладывалось, как можно провести с человеком шесть часов и ни о чем не разговаривать. Как можно сидеть с другом бок о бок в маленькой лодке и не расспросить его о том, как он переживает кризисный этап, не тревожится ли о будущем. Сэм теперь катал самосвал по остаткам пиццы. Селена понимала: изменения не заставят себя долго ждать. В ближайшие несколько лет малыш будет с радостью обнимать и целовать ее, весело бежать к ней, как только она протянет к нему руки. Но потом он заметит, что его друзей матери уже не переводят через дорогу, что другие мальчики не делают в песочнице куличиков, а строят города и роют пещеры. В средних классах, если не раньше, Сэм начнет запираться у себя в комнате, смущенно увертываться от материнских прикосновений, отвечать на вопросы ворчливо и односложно – словом, вести себя по-мужски. «Может, мы сами виноваты, что мужчины становятся такими, – подумала Селена. – Может, способность к эмпатии просто атрофируется, как мышца, когда ее не используют».

В Мэтте еще осталась нерастраченная ярость. Кулаки были сжаты. Джози взяла одну его руку, разжала ему пальцы и переплела их со своими: – Ты не разозлишься, если я кое-что тебе скажу? Она понимала бессмысленность своего вопроса: Мэтт и так до сих пор был в ярости. Эта ярость представляла собой обратную сторону той страсти, от воздействия которой Джози чувствовала себя наэлектризованной изнутри. Просто в этом случае та же сила несла негативный заряд и была направлена на слабого. Не дождавшись ответа, Джози продолжила осторожное наступление: – Почему бы тебе не оставить Питера Хоутона в покое? – Этот пидор первый начал. Ты же слышала, что он сказал. – Да, но он сказал это после того, как ты спустил его со ступенек. Мэтт остановился: – С каких это пор ты его ангел-хранитель? Взгляд Мэтта больно резанул ее. Содрогнувшись, она торопливо произнесла: – Я не его ангел-хранитель. Просто, – она сделала глубокий вдох, – мне не нравится, как ты обращаешься с теми, кто не такой, как мы. Если тебе не хочется тусоваться с лузерами, не тусуйся, но мучить-то их зачем? – Затем, – сказал Мэтт, – что иначе они будут не они, а мы не мы. – Он прищурился. – Тебе ли это не знать? У Джози внутри все похолодело. На что Мэтт намекает: на график, который составил Питер, или на ее дружбу с ним в младших классах, – она не знала и не хотела выяснять. Она боялась одного: как бы те, кто входил в круг популярных, не поняли, что она все время была вне этого круга. Она не станет просить, чтобы Питера вернули на работу. Она даже не узнает его, если он подойдет. И при этом не будет лгать себе, воображая, будто она чем-то лучше Мэтта, который издевается над Питером и бьет его. Чтобы закрепить за собой определенное место в иерархии, делаешь то, что тебя вынуждают делать, – по-другому никак. А самый верный способ взобраться наверх – пройти по чьим-либо головам. – Ну? – спросил Мэтт. – Ты идешь или нет? Джози подумала о Питере. Плачет ли он или уже перестал? Не сломан ли у него нос или еще что-нибудь? – Иду, – сказала она и пошла за Мэттом, не оборачиваясь.

Она зашагала по коридору, бездумно огибая углы, и, сама не помня как, оказалась возле столярной мастерской. До чего же наивно было думать, что, если ты однажды вошла в круг популярных, тебя защищают надежные траншеи! На самом же деле этот круг начерчен на песке, и граница все время колеблется. В любой момент ты можешь ни с того ни с сего вылететь за его пределы. В своем графике Питер не отобразил, насколько популярность хрупка. А Джози вовсе не была «мостом», как он ее обозначил. Мост соединяет два берега, а она обеими ногами стояла на том берегу, на котором так хотела оказаться. Чтобы быть среди избранных, она отрезала доступ к себе для всех остальных. И пусть они не ждут, что она к ним вернется.

Джордану невольно вспомнилось, как его сын Томас переходил из начальной школы в среднюю. Они тогда только переехали из Бейнбриджа в Сейлем-Фоллз – маленький город, где все подростковые компании давно сложились и крайне неохотно впускали чужаков. Поэтому некоторое время Томас вел себя как хамелеон: после занятий запирался в своей комнате, а потом выходил из нее то футболистом, то актером, то математиком. Он несколько раз менял кожу, ища компанию, которая его примет и со временем позволит ему быть самим собой. Поиски увенчались успехом, и поэтому старшие классы он прожил вполне благополучно. Но что было бы, если бы он так и не нашел друзей? Если бы он снимал с себя кожу до тех пор, пока под ней не оказалась бы пустота?

И вот наконец настал волнующий день. Как только Алекс явилась в капитолий штата, ее тут же пригласили в зал заседаний исполнительного совета и стали забрасывать вопросами, на которые она отвечала без запинки. При всем своем разнообразии – от «Как называется последняя книга, которую вы прочли?» до «Кто несет бремя доказательств в делах о домашнем насилии и преступном небрежении?» – они были вполне стандартными, пока один из членов совета не спросил: – Миз Кормье, кто имеет право судить другого? – Это зависит от того, – сказала Алекс, – говорим ли мы о суде с моральной или с правовой точки зрения. Морально никто не имеет права судить ближнего, но судить юридически – это не право, а обязанность. – В свете сказанного вами как вы относитесь к ношению оружия? Алекс задумалась. Вообще-то, она не была любительницей пострелять и дочке не разрешала смотреть фильмы, где показано насилие. Алекс знала, что будет, если дать оружие в руки неблагополучному подростку, рассерженному мужу или избитой жене. Она слишком часто работала с такими клиентами и прекрасно понимала: легализация хранения оружия – катализатор преступности. И все-таки… Алекс жила в Нью-Гэмпшире, консервативном штате, и в данный момент она сидела перед группой республиканцев, которые боялись, что она начнет активно претворять в жизнь свои левые взгляды. Кроме того, как судья, она должна будет иметь дело с людьми из таких уголков, где охота – занятие не просто традиционно одобряемое, но жизненно необходимое. – Если смотреть с юридической точки зрения, – сделав маленький глоток воды, сказала Алекс, – я положительно отношусь к праву граждан на хранение и ношение оружия.

Жизнь – несправедливая штука. Как бы Лейси ни выкладывалась на работе, повышение получал кто угодно, только не она. На ее глазах женщины, которые всячески заботились о плоде, рожали мертвых младенцев, а наркоманки – живых и здоровых. На ее глазах четырнадцатилетние девочки умирали от рака яичников, не успев толком пожить. Бороться с несправедливостью судьбы нельзя. Можно только страдать и надеяться, что однажды счастье улыбнется тебе. И все-таки видеть несправедливость по отношению к своему ребенку особенно тяжело. Сердце Лейси разрывалось оттого, что именно ей приходилось сдернуть пелену блаженного неведения с глаз Питера, чтобы он понял: как бы сильно мама ни любила его и каких бы благ она ему ни желала, мир никогда не будет совершенным.

После первого крика ребенка акушерке еще многое нужно сделать, но сейчас она на секунду отвлеклась от своих хлопот и посмотрела в глаза крошечному существу. Там, где родители замечали тетин подбородок или дедушкин нос, Лейси видела взгляд, преисполненный мудрости и покоя, словно новорожденные осознавали, какие безграничные возможности открываются перед ними. Лейси они напоминали маленьких будд – настолько одухотворенными были их личики. Но все это очень быстро исчезало. Уже через неделю на плановый осмотр приносили обычных, хотя и очень маленьких человечков, и Лейси спрашивала себя, куда же девалась вся их изначальная святость.

Джози понимала, как ей полагается выглядеть и как себя вести. Она носила прямые распущенные волосы, одевалась в «Аберкромби и Фитч», слушала Dashboard Confessional и Death Cab for Cutie. Ей нравилось, что все девчонки смотрят на нее, когда она, сидя в кафетерии, подкрашивает губы помадой Кортни. Ей нравилось, что учителя уже на первом уроке знают ее имя. Ей нравилось, что парни смотрят ей вслед, когда она проходит по коридору в обнимку с Мэттом. И в то же время Джози спрашивала себя, как они все отреагируют, если она расскажет им свой секрет. Расскажет, как ей трудно вставать по утрам с постели и натягивать на лицо улыбку, как трудно смеяться над «правильными» шутками, шепотом передавать «правильные» сплетни и флиртовать с «правильным» парнем, как трудно быть фальшивкой, которая уже почти забыла, кто она такая на самом деле. Забыла и, если честно, не хочет вспоминать, потому что от этого ей станет еще больнее. О том, чтобы с кем-нибудь поговорить, не могло быть и речи. Если ты начнешь сомневаться в своем праве принадлежать к избранным, то тут же выпадешь из их круга. Что касается Мэтта, то ему, как и всем остальным, нравилась та Джози, что лежала на поверхности. В сказках, когда герои предстают друг перед другом в истинном обличье, принц не отрекается от своей избранницы, и такая любовь сама по себе делает ее принцессой. Но в старших классах все по-другому. Здесь действовала какая-то странная логика: Джози была принцессой, потому что встречалась с Мэттом, а Мэтт встречался с Джози, потому что она была одной из школьных принцесс. С матерью она тоже не могла поделиться. «Выйдя из зала суда, не перестаешь быть судьей», – говорила Алекс Кормье, которая не пила на людях больше одного бокала вина, никогда не кричала и не плакала. И никогда не сомневалась: ты должна соответствовать стандарту, и точка. Многие успехи дочери, которыми Алекс так гордилась: оценки, внешность, принадлежность к «хорошей» компании, – были не результатом желаний самой Джози, а результатом ее боязни не дотянуть до идеала.