Цитаты из книги Девятнадцать минут

– Ты, наверное, хотела бы, чтобы вместо Джоуи умер я? – спросил Питер.
Сердце Лейси вдруг стало тяжелым, как камень.
– Конечно нет.
– Тогда Джоуи остался бы с тобой и ничего этого не произошло бы.
Лейси вспомнила Джанет Изингхофф – женщину, которая отказалась от ее акушерских услуг. По-настоящему зрелый человек, наверное, не должен быть абсолютно честным. Он понимает, что иногда лучше солгать, чем причинить кому-то боль. Вот почему, когда надзиратель вводил Питера в комнату свиданий, Лейси всегда натягивала на лицо улыбку, как маску в Хэллоуин, и сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Вот почему она предпочитала говорить о летнем лагере и об игрушках, то есть о вещах, связанных с тем сыном, которого она знала раньше, а не выяснять, кем он стал теперь. Но Питер не привык говорить одно, подразумевая другое. В том числе и по этой причине ему столько раз причиняли боль.
– Это был бы хеппи-энд, – сказал он.
Лейси набрала в легкие воздуха:
– Если бы тебя не стало, это не могло бы быть хеппи-эндом.
Несколько секунд Питер молча смотрел на нее, а потом сказал:
– Ты врешь.
Он произнес эти слова не зло и не тоном обвинения. Просто, в отличие от свой матери, он смотрел фактам в лицо.
– Я не…
– Можешь повторять это хоть миллион раз. От этого ложь правдой не станет. – Питер улыбнулся так прямодушно, что его улыбка показалась Лейси похожей на след от удара хлыста. – Ты можешь обмануть моего отца, копов – кого угодно, кто согласится слушать. Но ты не обманешь того, кто сам умеет отлично врать.

Вещи, которые для меня непостижимы, происходят постоянно. Некоторые их них ужасны, как эта стрельба в школе. А некоторые, – он накрыл своей рукой руку Алекс, державшуюся за спинку стула, – совсем даже наоборот.
Ее взгляд напомнил ему о том, какое это чудо, что они встретились, что они вместе. Это было как первый крокус, проклюнувшийся из-под снега: зима, казалось бы, никуда не собирается уходить и вдруг неожиданно появляется цветок. Ты смотришь, на него, не отрываясь, словно таким образом снег быстрее растает.

– Лейси… Я помню. – Лейси повернулась к Алекс лицом, та, чуть улыбнувшись, продолжила: – Он любил, чтобы на верхнюю половину хлеба ему мазали арахисовое масло, а на нижнюю – зефирный крем. И я не видела ни одного другого маленького мальчика, у которого были бы такие же длинные ресницы. А еще он находил все, что бы я ни уронила: сережку, контактную линзу, булавку… – Алекс сделала шаг навстречу Лейси. – Пока мы о чем-то помним, это существует, правда?
Лейси посмотрела на нее сквозь слезы и, прошептав: «Спасибо», быстро вышла, чтобы не разрыдаться в присутствии этой, в общем-то, чужой женщины, которая могла то, что ей, Лейси, было уже недоступно, – хранить прошлое как драгоценность, а не копаться в нем, ища источник своих бед.

По сути, тюрьма не так уж сильно отличалась от школы. Надзиратели, как и учителя, следили за тем, чтобы все сидели на своих местах, были накормлены и не получали серьезных физических повреждений. Остальное никого не волновало. Как и школа, тюрьма представляла собой искусственно созданный социум с собственной иерархией и собственными правилами. Если приходилось что-то делать, это всегда оказывалось бесполезным: в ежедневной чистке туалетов или в катании библиотечной тележки по отделению общего режима пользы было не больше, чем в написании эссе на тему «Что такое государство», зазубривании простых чисел и выполнении других заданий, которые мало кому могли пригодиться в повседневной жизни. И в тюрьме, и в школе, чтобы выжить, нужно было стиснуть зубы и ждать, когда выйдет срок.

В детстве я любил посыпать слизняков солью и смотреть, как они растворяются прямо у меня на глазах. Жестокость – это всегда прикольно, пока ты не поймешь, что причиняешь другому существу боль.
Быть неудачником, наверное, не так страшно, когда на тебя никто не обращает внимания. Но в школе, если ты неудачник, тебя в покое не оставят. Ты слизняк, и они сыплют на тебя соль. Причем без зазрения совести – для этого они недостаточно развиты.
На социологии нам рассказывали, что такое злорадство. Только я так и не понял, почему некоторые люди радуются, когда другие страдают. Думаю, это как-то связано с чувством самосохранения. А еще, наверное, дело в том, что члены группы сильнее сплачиваются, если у них есть общий враг. И не важно, действительно ли этот человек им чем-то навредил. Достаточно просто поверить, что они ненавидят его больше, чем самих себя.
Знаешь, почему соль убивает слизняка? Она растворяется в воде, из которой состоит его кожа, и жидкость изнутри тела начинает вытекать. Слизняк умирает от обезвоживания. То же самое происходит с улитками, пиявками и такими людьми, как я.
С любым существом, у которого слишком тонкая кожа, чтобы оно могло себя защищать.

Жизнь состоит из сплошных «если». Она сложилась бы иначе, если бы ты купил лотерейный билет, если бы выбрал другой колледж, если бы вложился в акции, а не в облигации, если бы 11 сентября 2001 года не повел в первый раз ребенка в школу. Если бы хоть один учитель заступился за Питера, когда одноклассники издевались над ним в коридоре. Если бы Питер вложил пистолет себе в рот, а не стал убивать других. Если бы в раздевалке Джози стояла перед Мэттом, сейчас на кладбище покоилась бы она. Если бы Патрик вошел на секунду позже, она все равно могла бы отправиться вслед за своим парнем. Если бы это дело поручили другому детективу, они с Алекс не встретились бы.

Джози задрожала. Она плачущая? Когда оплакиваешь кого-то, это нормально, что дыра внутри тебя толь ко расширяется при каждой твоей попытке ее заткнуть? А может быть, она, Джози, не имеет права считать себя плачущей, потому что не помнит того, о чем плачет?
Мама наклонилось к ее уху:
— Мы уйдем, как только ты скажешь.
Раньше, то есть «до», Джози не знала саму себя, и это было тяжело. Но сейчас, «после», она и окружающих перестала узнавать. Люди, всегда ее игнорировавшие, вдруг начали обращаться к ней по имени. Глаза всех, кого она встречала, глядели жалостливо. Ну а самой чужой теперь казалась мать. Она напоминала бизнесмена-трудоголика, который, однажды чуть не сыграв в ящик, вдруг стал защитником окружающей среды. Джози предполагала, что отпроситься на похороны Мэтта будет очень непросто, но мама, как ни удивительно, сама предложила пойти.