Цитаты из книги Выжженная трава

Ян ехал, стучал по рулю ладонью от злости и безысходности. Он обязан сделать так, как предписывает Убийца. Эта его часть никогда не подводила и всегда была с ним в полном согласии. Поначалу он называл ее инстинктом, который присущ хищникам. Но позже до него дошло, что это его сущность, которая раньше себя не проявляла.

Послушайте, Василий Федорович, вы не Дамблдор, вы не сможете наложить заклинание на гектары вокруг, чтобы сюда не приехал тротиловый грузовик! Вы выставите охрану, нашпигуете здесь все «нюхачами», и все. Но способов убить больше. Есть ракеты, в конце концов!..

Я снова запустил алгоритм жизни и пришел к неутешительным выводам: я опять обделался. Видимо, рановато я возомнил себя большим начальником и решил, что смогу управлять людьми. Все-таки те небесные тела не просто так висят без страховки: у них достаточно мощное силовое поле, которое мне еще только предстоит натренировать.

Дома я разделся и отправился в душ. Настроение я наубеждал себе неплохое, даже немного подпевал мыслям, пока не услышал, как захлопнулась дверь холодильника.

Ян был полностью согласен с Убийцей, но не мог отделаться от мысли, что история каким-то образом может угрожать Симеону. Ян не мог точно знать, почему, чем и как, но чувствовал, что в воронку может затянуть и мальчика. «Защити его!»

Мой сын умер. Страдать должны все. И все будут, потому что в этот раз я подстраховался.

Зачем этому городу столько тепла? Наверное, потому что люди, в нем живущие, никак не могут согреться от раскинувшейся вдоль и поперек нищеты и беспросветной тоски. Нужно обязательно поставить памятник глупости человека, который решил выстроить в черте города столько котельных. Конечно, в те времена все только и думали, что об экономии денег на транспортировку тепла, и не сообразили, что столько труб погрузят город в дымную серость зимой и летом.

Честно, я поверить не могу, что позволил себе попросить его пробить для меня местонахождение конкретного абонента, но я это сделал. Антон скинул мне адрес, и я поехал не раздумывая. Я понимал, что в эту самую минуту я пробиваю дно, до которого никогда не опущусь.

Те люди, с которыми мы зависали у Кати дома в школьные годы, уже давно канули в Лету, я даже не знаю, живы они или спились, а может быть, скололись. Трехлетний период разорвал наши с Катей отношения полностью, разрубил даже хрупкие узлы знакомств со студенческими друзьями.

Катя однозначно права: если бы она умерла, время бы уже начало лечить, ее образ бы тускнел, пока от него не останутся лишь рамки, в которые была вшита жизнь. Я бы имел точку отсчета, в которой остановилась Катина жизнь и началась моя новая – без нее. Было бы мучительно больно, горько, одиноко, тоскливо, но я бы уже поправлялся. Потому что кануло девять дней и скоро настанет сороковой, после которого, говорят, становится легче. Самое страшное было бы уже позади.

Я пришел к выводу, что плохие мысли обосновались в голове из-за того, что я на подсознательном уровне (том самом, который позволял в школьные годы мне взять в руки книгу, не зная, что Катя выбрала точно такую же) понял, что Кате на самом деле я стал безразличен. Ни мои достижения, ни моя сверхидея ей, на самом-то деле, не интересны.

Уже тогда, в школе, ее мнение было важнее моего собственного, моих сомнений, и я не замечал, как подсаживаюсь на Катину логику, стараясь найти в ее рассуждениях ответы на мучавшие вопросы.

И у нас не было друг от друга секретов. Вполне справедливо сказать, что Катя тоже видела и хорошо знала все мои «периоды» (хотя мне кажется, что у парней все проходит гораздо менее заметно, чем у девчонок).

Несколько месяцев назад я запустил алгоритм. Тот самый, который говорит нам, что мы неудачники, или – реже – хвалит за достижения. Иными словами, провел аудит своей жизни.

В программах и принципах их работы я шарю, а вот в людях и как они работают – ни черта. И если бы я был один, то имел бы возможность корректироваться по ходу и выдавать косяки за стиль.

До появления «Большого брата» этот кто-то был спокоен, потому что все уже в прошлом… Но программа позволяет заглянуть в прошлое, как бы глубоко оно ни было. Главное, чтобы была точка отсчета. А это значит, что больше нет ничего тайного, все может в один миг стать явным. А явь, как известно, штука взрывоопасная. И невероятно интересная.

Но стоило ей открыть глаза и стать прежней Полиной Прекрасной, как нега растаяла. Полина сама кого хочешь защитит, а если надо – раздавит. И как в такой маленькой женщине вмещаются две такие разные грани? Удивительно.

Мне стало дурно. Когда я ехал сюда, я боялся только за судьбу программы, потому что это моя зона ответственности. Но теперь, когда дело приняло совсем другой оборот, стало плевать на программу. Я боялся за жизнь. И мне было безмерно жаль людей, которых я знал лично и которым обещал безопасность.

Убить человека в шумном городе намного сложнее в толпе, чем в тихом тупике стоящих задом домов. Даже окон нет. Идеальное место, чтобы прервать чью-то жизнь. Странно, что жертве это было невдомек. Не бежал бы, оставался бы в толпе и выжил бы.

Симеон провел дома один день, а вечером пошел искать родителей и остался в парке. Может быть, он пошел ночью? Неважно. Целые сутки ребенок был один, считал себя брошенным и пытался найти маму. Целые сутки.