Цитаты из книги Брисбен

Исполнитель знал, что лажа ему простится, в то время как отсутствие нюансов - никогда.

Они легко осваивались в мире, то есть делали мир своим, заполняя его трещины своей любовью. Индустриальный проспект становился их  проспектом, и в нем отыскивались признаки архитектуры, тесная квартирка превращалась в их  квартиру, она расширялась и становилась уютнее. В старости это свойство уходит. Наступает возраст, когда обогревать собой окружающую среду больше не получается. Старики мерзнут. Они не могут согреть даже собственного тела.

...суждение можно выносить лишь о человеке в его естественном состоянии.

Но отрываться от ветки Антонина Павловна не собиралась: ничто так не продлевает жизнь, как востребованность.

Взмах палочки. Оркестр. У Глеба перехватывает горло, вступить он не может. Даже издали видно, как трясется его рука. Оркестр начинает играть еще раз, и дирижер в нужном месте дает Глебу знак. Бесполезно: Глеб не вступает и в этот раз. Из полуоткрытого его рта не раздается ни звука, по щекам текут слёзы. Оркестр играет Верину песню, по большому экрану скользят ее слова. Глеб молчит.

Ему хотелось выразить свое чувство действием, и постель была для этого слишком мала, хотелось что-то совершить – может быть, даже пострадать.

Смерть как то, что с кем-то другим происходит, была открыта им давно, еще на похоронах Евдокии. Смерть как личная неудача умершего. После гибели Арины он заподозрил, что смерть касается и его. Чем больше он об этом думал, тем больше в этом убеждался. Хуже того: Глеб осознал, что смерть не просто прекращала прекрасную жизнь: она делала бессмысленным уже прожитое и достигнутое.

Глядя на чёрную громаду моста, он понимал, что эти ночи запомнятся навсегда, и сердце его сжималось от будущих воспоминаний.

Любое, даже самое постороннее событие, человеку свойственно пропускать через себя и успех Глеба автоматически означал отсутствие успеха у Беаты.

Почему во всем мире зелено и солнечно, и только в Петербурге – нет?

Чтобы почувствовать любовь, нужна была разлука, потому что самая сильная страсть — результат воздержания.

Впрочем, даже в своем раннем возрасте он уже понимал, что женятся, конечно, на таких, как Галина, но влюбляются-то в неблагоразумных.

Глеб не попадал в тональность.Глiб... Федор налил себе полстакана вина и выпил в три глотка. Глiб, дитя моє, ти не створений для музики. Папа, не пей, попросил по-русски Глеб. Отец налил еще полстакана и сказал: п’ю, бо ти не створений для музики — перший з музичного роду Яновських. Заметил лежащую на столе хлебную корку и поднес ее к носу: прикро! Что такое прыкро, спросил Глеб. Прыкро — это досадно, сказала Ирина.

Музыкальное проистекает из человеческого

Дома. Дому. Дом. Единственный, возможно, в его жизни. Потом домов было много – так много, что они потеряли свое домовое качество и стали местом жительства. А с этим связывала пуповина: Дом. Маленький, двухэтажный, стоял на бульваре Шевченко, бывшем Бибиковском. На втором этаже – балкон, скрытый в ветвях старого каштана.

-Тут не в музыке дело, – говорю. – Не музыку нужно описывать, а жизненный опыт музыканта. Это он потом становится музыкой или, там, литературой. Не знаю, поймет ли это писатель.

Опасность наслаждения делает его ещё притягательное.

Так входит в нас сырая октябрьская резкость, когда мы устраиваем смотр павшим листьям — бурым, разложившихся до нестрашных лиственных скелетов.