Цитаты из книги Авиатор

Я видел тех, кого находили весной, - их называли подснежниками - с выклеванными глазами, отгрызенными ушами. Чтобы, думалось, даже мертвым им больше не видать конвоя, не слышать его матерной ругани. Как-то раз мне пришлось тащить одного замерзшего до траншеи с трупами. Я держал его под руки (тогда я уже не был брезглив), а ноги его подпрыгивали накочках. Тащил и немного ему завидывал - эта жизнь его уже не касается, а меня все еще.

Шепот - особенный вид общения, я уж не говорю о ночном шепоте. Даже если говорить о вещах бычных, они начинают выглядеть совершенно по-другому. А ведь мы говорили о необычных.

Известно, что после воскрешения Лазарь никогда не улыбался. Значит, он увидел там то, в сравнении с чем никакие земные дела больше не вызывали эмоций.

Они замолкают и пережидают поезд с подчеркнуто терпеливым видом.
На коленях у них шапки-ушанки, которые они теребят красными от мороза пальцами. У одного волосы взъерошены, у другого, наоборот, слежались.
Так по-разному действуют шапки-ушанки на людей.

Он единственный мой близкий человек, которому только и можно пожаловаться. И вот этот близкий человек уходит. И жаловаться остается только ему.

А я знаю: от переизбытка дерьма в организме. Оно, это дерьмо, росло в нем и ждало общественных условий, чтобы выплеснуться. Вот и дождалось.

А Иннокентий – сиделец Иннокентий! – сказал, что авторитаризм, возможно, меньшее зло, чем анархия.
Сравнил население страны с глубоководными рыбами. Они, дескать, только и могут жить что под давлением.

Потом стояла у Спаса, у иконы “Всех скорбящих радость”. Никогда у меня раньше не было такой беседы, а сейчас вот получилась. Это была настоящая беседа, хотя говорила только я. Ответом мне была надежда, которая приходила на смену отчаянию. Особая радость скорбящей.

Я думаю, утешение, не основанное на фактах, ему кажется не только бессмысленным, но и безнравственным. И в этом он сильно заблуждается.

Между прочим, “Гейгер” по-немецки – скрипач.

Невиновным может объявить только Господь Бог. А что делает государство, не так уж важно.

Не испытываю к происходящему ничего, кроме абстрактного интереса. Всё равно как если бы представили меня президенту, скажем, Зимбабве: да, президент, да, любопытно, но внутри ничего не отзывается. И всё что хочешь можешь ему сказать, и – не тянет. Не интересно.

Боюсь, что сравнения с Гагариным я не заслуживаю, – печально отозвался Иннокентий, – потому что мужество мое было вынужденным. Оно, скорее, сродни мужеству Белки и Стрелки, которым тоже деваться было некуда. Так что сравнивать меня лучше уж с ними.

Наказания неизвестно за что не бывает, – ответил Иннокентий. – Нужно лишь подумать, и ответ обязательно найдется.
Интересная логика. Странным образом совпадает с логикой ГПУ. Там помогали найти ответ.

Лицо его украшала также небольшая бородка, да и тонкие круглые очки замечательно блестели, но ничего красивее усов у Муромцева не было. Эти усы вкупе с кофе и коньяком вселяли надежду. Пока существовали те, кто так выглядел, нормальная жизнь не казалась безвозвратной.

По предложению Иннокентия стали играть в лото. В его время играли. Сейчас не играют, но разве это имеет значение? Тем более что играть так приятно. Так уютно.
Я играл и думал, что Иннокентий заслужил этот уют, как никто.
А еще думал, что, если бы я был президентом, заставил бы население РФ вечерами играть в лото. Из всего, что сейчас могли бы предпринять власти, это мне кажется лучшим.

Газеты не продавались, а наклеивались на углах домов. Группы трудящихся их читали. Сближало.
Тайная торговля провизией. Открыто торговать запрещалось.
Вода не доходила до верхних этажей. Там воду запасали в ваннах. Набирали ванны до краев, а сами мылись в тазах.
Еще об одежде: все ходили мятые, потому что в холодное время спали не раздеваясь.