Цитаты из книги Авиатор

"А здесь, в колеблющемся зное, В курящейся над лугом мгле, Ангары, люди, все земное - Как бы придавлено к земле..."

Как-то раз, когда у Анастасии была инфлюэнца, она осталась дома. Все ушли по делам - все, кроме меня, потому что не было у меня дел важнее Анастасии.

Не было новых вещей — все ходили в старом. Был даже в этом какой-то шик — трудное время, любимая фраза той поры. Трудное время умей переживать: донашивай прежнее, а нового не надевай — даже если есть. Донашивали вдохновенно.

Чтобы уберечься от солнечных лучей, Робинзон ходил в одежде из козьих шкур. Он мог бы ходить в этой одежде и по Сиверской, и никто бы не удивился — тамошние дачники и не так одевались.

Бог идеже хощет, побеждается естества чин.

Если бы дело отложилось, оно, может, и не состоялось бы: на первый раз можно собрать силы, а на второй - уже трудно.

В очередной раз задаю себе вопрос: что вообще считать событием? Для одних событие - Ватерлоо, а для других - вечерняя беседа на кухне.

Всегда удивлялся тому, что одно имя способно обозначать столь разные сущности. Получается, что Воронин может быть и таким, и таким. Как же он становится тем, кто он есть? Хороший вопрос.

Еда, прямо скажем, не из «Метрополя». Вот я думаю: здешние повара ведь не добиваются специально, чтобы обед был таким невкусным, верно? Просто не кладут в него чего-то не предусмотренного, проще говоря - воруют. Наши люди. Ничего не могут с собой поделать.

Смотрю сейчас: на руке синяк - она ухватила меня по-настоящему. Да она и есть настоящая. Несмотря на фантики в голове.

Смерти я не боялся ещё в одном месте: на острове. В отличии от Никольского кладбища, там она чувствовалась повсюду. Нельзя сказать, что за своими жертвами смерть в наши бараки приходила : она в них жила. Её присутствие было настолько будничным, что на нее уже не обращали внимания. Умирали без страха.

Уж поздно: на траве равнины Крыла измятая дуга... В сплетиеньи проволок машины Рука - мертвее рычага... Мертвее рычага - я знал цену этой детали.

- И кто же встанет во главе? Муромцев промолчал. - Самый сильный. Он мне, как вы знаете, звонил однажды, так вот: его сила даже по телефону чувствуется. Звериная какая-то, нечеловеческая. Я Муромцеву верил: он с крысами работал.

Я прощался с городом - чувствовал, что больше в него не вернусь. Так и получилось. Сейчас я вернулся в совсем другой город. А того уж нет.

За спинами конвоя я увидел моих дорогих - оказалось, в последний раз. Я вижу их с фотографической точностью. Знаю, что так же они увидели и меня обернувшегося. На всю жизнь сфотографировали - меня освещала вспышка их горя. После моей смерти две фотокарточки сольются в одну.

Назовешь - спугнешь. Опередишь - разрушишь. А нам хотелось сохранить.

Помню, меня искренне удивило, что у Зарецкого была когда-то мать. За руку, должно быть, его, маленького водила. Ещё раньше - носила в утробе, надо же. Мне проще было представить, что он возник путем почкования.