Цитаты из книги Де ти був, Адаме?

Не верил он этим людям – все они вымаливали себе что-то, а Илона ему говорила: «Молиться надо господу в утешение», – она где-то прочитала эти слова и была в восторге от них.

Вахмистр Шнивинд решил наказать вайдесгаймцев за недостаток патриотизма. Белые флаги? Это уж слишком.

Залпы орудий и далекий грохот разрывов, словно сигналы тревоги, вспугнувшие тишину, предостерегали: «Идет война! Берегись – война!»

Тишину лишь изредка прорезал орудийный выстрел, казалось, что противники перебрасываются снарядами, как мячами, и не следует принимать их всерьез, это лишь напоминание, что война еще не кончилась.

«Молиться надо господу в утешение», – сказала она тогда…

(...), но она говорила, говорила о вере, надежде, любви и возмутилась, когда он сказал ей, что физиономии большинства священников столь же невыносимы, как их проповеди, и это отбило у чего охоту ходить, в церковь. Илона очень возмутилась и настойчиво убеждала его почаще молиться.

Она помнила, как страшно ей было, когда, покинув монастырь, она возвращалась домой. (...). Чужой и уродливый предстал пред нею мир, в который она так стремилась, по которому тосковала, в котором надеялась обрести мужа и детей – источник радостей, которых не найти в монастыре.

Ее поразила будничность этой канцелярии смерти.

Молитва наполняла ее спокойной радостью. Илона ничего не просила у бога – ни свободы, ни жизни, ни избавления от мук, ни даже быстрой, безболезненной смерти – она просто молилась.

Фильскайт неохотно уничтожал людей. Сам он еще никого не убил, и его страшно угнетало то, что он не может убивать. Но он понимал, что это необходимо, он преклонялся перед мудростью приказов и пунктуально выполнял их.

Из немногих желаний, какие еще жили в ней, самым сильным теперь было – остаться одной и искренне помолиться.

Неукоснительное выполнение любого приказа было для него делом чести.

Расовую теорию Фильскайт воспринял как осуществление своих сокровенных идеалов.

– А тут что нового? – Сматываемся – сегодня вечером. (...). Атмосфера здесь слишком накаляется. – И куда? – Курс – Великая Германия, район – Австрия! – усмехнулся обершарфюрер.

Порой казалось, что он вот-вот заплачет, но он не плакал, он только пел со слезой.

– Пойдемте, – сказал он. – Пойдем опять на эту распрекрасную войну!

– В нашем добром прусском уставе есть пробел – в боевой подготовке не предусмотрено отступление. Вот и приходится осваивать его на практике. Наверно, наш устав единственный в мире, в котором ничего не говорится об отступлении, а только об активной обороне, но их уже не остановить никакой активной обороной.

– Еще два дня тому назад мы были в 20-ти километрах отсюда, а кругом все трубят, что мы не отступаем. Как это в уставе сказано: немецкий солдат не сдает занятых позиций, он стоит насмерть?! – или что-то в этом роде. Но кто теперь этому верит? Я не слепой и не глухой,

Эти люди в стальных касках повелевали смертью, она таилась в дулах их пистолетов, смотрела их тяжелым взглядом. Если они сами не захотят тут же спустить ее с цепи, то за их спиной тысячи других таких же хозяев смерти с виселицами, автоматами, которые только того и ждут, чтобы дать ей работу.

В пивную вошел офицер в сопровождении обер-ефрейтора. (...). Этим людям надо повиноваться, ибо в их руках единственное настоящее средство принуждения. Это – хозяева смерти: она послушно ждет их приказаний. Но смерть – конец всему, всем делам и надеждам.