«Левый глаз закрылся навсегда, покрытая рубцами кожа на этой стороне лица состояла из бугров и борозд. После того случая половину лица парализовало, и во многих местах на голове волосы так снова и не выросли. Шрамы спускались на шею и плечо, половину груди и дальше.»
«Как хорошо, что есть чары и никому не придется видеть ее в истинном обличье.»
(Марисса Мейер. «Кто на свете всех прекрасней». 2015)
ЗДРАВСТВУЙТЕ!
Ретеллинг — штука коварная: если нет таланта, он рискует стать бледной тенью оригинала или, ещё того хуже, дешёвой подделкой. Но Марисса Мейер в книге «Кто на свете всех прекрасней?» (2015), на мой взгляд, не просто переосмысливает старую сказку — она вытаскивает из неё тёмную изнанку, о которой можно было лишь домыслить, читая братьев Гримм. Заголовок «Убийственная красота и Корона» — о том, как амбиции шаг за шагом вытесняют нравственность, пока от человека не остаётся ничего, кроме злобы и жажды власти.
«Кто на свете всех прекрасней?» — приквел к «Лунным хроникам», и его главная ценность именно в этом: он показывает становление Леваны, ту самую цепочку выборов, из которых складывается абсолютное зло. Это не внезапное превращение «из хорошей в плохую», а постепенное привыкание к тому, что ради Короны можно переступить через любые моральные границы.
Истоки равнодушия к чужой боли проистекают из раннего детства бездушной героини. Атмосфера лунного двора с его культом красоты и власти впиталась в Левану. Она хорошо усвоила, что ценность человека измеряется вовсе не добром и состраданием, а тем, насколько он красив, силён и насколько хорошо умеет держать лицо. Фальшь и чары — инструмент подчинения власти.
«Любой мужчина увидит совершенство.
Возможно, Чэннери права. Возможно, Левана действительно уродлива. Но какая разница, если она может любого ввести в заблуждение? При желании Левана могла соблазнить даже констебля.»
Потрясающие примеры невероятной низости являет старшая сестра Леваны — Чэннери. Она не просто жестока. Жестокость, помноженная на безнравственность, не дала ей долго жить на свете: она умирает в возрасте 29 лет, натворив немало бед для жителей Луны. Главное её жестокосердное беззаконие она совершила всего-то в восьмилетнем возрасте: заставила Левану, шестилетнего ребёнка, войти в огонь с помощью запрещённых чар — не ради какой-то выгоды, не ради устранения соперницы, а словно проверяя, можно ли безнаказанно не просто нарушить закон, но и распоряжаться чужой жизнью.
В этой сцене страшно не само насилие, а его полная бессмысленность: Чэннери — наследница трона, ей нечего бояться, и именно поэтому её поступок выглядит как чистое, иррациональное зло. А холодное безразличие и невмешательство родителей только закрепляет норму: если ты наверху, тебе позволено всё. Жаловаться и искать сострадания в королевской семье не принято: каждый сам за себя.
Левана впитывает не только эту логику. Слабых устраняют. Но могут устранить и тебя: «Здесь много убийц, знаешь ли.» Ты обязана стать сильнее: тогда ты будешь сама иметь право устранять. Другого воспитания здесь просто нет. Двор учит эгоизму, жестокости и безнравственности. Например, отрезать белошвейке ноги, чтобы она перестала ходить, и больше шила…
Не менее болезненно воспринимается и искажение смысла понятий, когда юная Левана стремится испытать чувство, которое она называет любовью. Её отношения с Эвретом Хейлом — это не любовь, ответственность и равноправие. Юная девушка стремится к обладанию и контролю над красивым стражником.
«Левана вглядывалась в лицо Эврета, он был так красив, и это растопило холод в ее сердце.»
В 15–16 лет она уже прекрасно понимает силу своей власти и своего облика «под чарами», но не понимает самого смысла любви, подменяя её похотью и желанием внушить не любовь, но привязанность с помощью манипулирования и психологических приёмов. Для неё это тоже часть амбиций: даже чувства становятся рычагом влияния. И именно в этих сценах особенно остро видно, как красота превращается в оружие порабощения: она не украшает, а ранит, не согревает, а замораживает всё живое вокруг. «Любовь — это война» — к такому выводу приходит Левана. А что есть война, если не завоевание, покорность, контроль и управление без права на свободу? А «Лучший способ вести войну – когда никто не считает ее войной.»
… Особенно показателен момент, когда Левана, скрывавшая от самой себя на протяжении десяти лет своё истинное обличье, обезображенное шрамами после пожара, велит уничтожить все зеркала и всё, что может отражать, во всей Артемизии. Это не каприз и не простая попытка спрятать шрамы — это жест тотального контроля над реальностью: она хочет стереть саму возможность видеть свою уязвимость.
Масштаб этого указа пугает своей холодной беспощадностью: чтобы не сталкиваться с правдой о себе, она стирает возможность любого отражения. В этом есть что-то от библейского ужаса — не в буквальной резне младенцев, а в той же отчаянной попытке силой переделать мир под себя и свою боль, будто, уничтожив зеркала, она сможет уничтожить и саму причину своей ненавистной ущербности.
Жестокость Леваны ради Короны — это уже не импульсивные поступки, а осознанная стратегия. Она идёт на страшные решения не потому, что её «занесло», а потому, что для неё Корона — единственная мера ценности. Каждый следующий шаг оказывается чуть бесчеловечнее предыдущего, и это пугает именно своей закономерностью: когда цель оправдывает любые средства, нравственность становится не просто лишней — она становится угрозой.
Кульминацией логики Леваны становится момент, когда она снимает с себя чары и предстаёт в истинном свете. Без иллюзий и масок остаётся только голая суть: холодная, расчётливая воля к власти. Зло порождает только зло: Левана не умеет быть иной, потому что её никогда не учили добру. Для неё добро — это слабость, а слабость недопустима.
В финале не происходит «искупления» или раскаяния, а, наоборот, — происходит новое, невероятное по своей жестокости преступление. Именно это делает образ Леваны завершённым: перед нами не карикатурная злодейка, а женщина, которая сама выстроила себе темницу из чрезмерных амбиций: это и есть её путь и с этой дороги уже не свернуть.
Язык Мейер кинематографичен: сцены встают перед глазами, напряжение нарастает плавно, а психология героини не упрощается — мы не обязаны ей сочувствовать, но обязаны её понимать. В этом и сила ретеллинга: сохранив узнаваемость сказки, Мейер усложняет её, придаёт глубину. Зеркало, которое в оригинале просто отвечает на вопрос, здесь становится символом власти и страха: «кто прекрасней» — значит, «кто сильнее». Так знакомый мотив раскрывается как источник настоящей трагедии, а книга становится не просто переосмыслением, а ключом к пониманию всей вселенной «Лунных хроник».
Если кто-то решит погрузиться во Вселенную «Лунных хроник», то роман «Кто на свете всех прекрасней?» — лучший старт.
30 понравилось
